Назад
На главную страницу

Г. Перетяткович. Поволжье в 17 и начале 18 века. 1882 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Поставив себе целью в своем первом труде [2] проследить историю распространения по Волге русского господства и русской колонизации, я, вследствие сложности и трудности вопроса, вынужден был ограничится в нем осуществлением лишь первой задачи, коснувшись, при скудности исторических данных, лишь слегка колонизации края. Настоящее исследование, составляя продолжение предыдущего, иметь своим предметом главным образом колонизацию края в XVII и начала XVIII веков (до 1708 г. – времени первого разделения на губернии), как важнейшего явления в истории низового Поволжья за этот период времени. Быть может, факты, говорящие о смелости русского человека при заселении пустынной страны, подвергавшейся беспрестанным нападениям кочевников, о способности его найтись при новых и незнакомых ему условиях жизни наконец о неуклонном преследовании им своих хозяйственных интересов в соседстве со степью и ее хищными обитателями, - побудят некоторых видоизменить свой взгляд на культурные способности славян вообще и русского народа в частности.

Пользуясь настоящим случаем, чтобы выразить свою благодарность гг. рецензентам, удостоившим мой прошлый труд своим вниманием[3]. На этот раз, во избежании недоразумений, полагаю нужным сделать небольшую оговорку. Как в прошлом, так и в настоящем исследовании я старался по возможности делать свои выводы из целой группы фактов, которые лишь встречались мне в источниках и остерегался делать обобщения на основании единичных явлений.

Так как главным материалом для предлагаемого ныне исследования послужили рукописные документы, хранящиеся в архиве министерства юстиции, то не могу не выразить своей признательности начальнику архива, Н. В. Качалову, за разрешение мне работать в архиве даже и в необычное для занятий время. Точно также считаю для себя приятным долгом благодарить начальника II – го и III – го отделения вышеупомянутого архива – В. И. Холмогорова, который обязательно помог мне разобраться в материалах, хранящихся в этих отделениях.

В предложении к исследованию сообщаются дословные выдержки из описей второй половины XVII века, содержащие в себе довольно иные сведения о средней зажиточности крестьян того времени в некоторых дворцовых имениях Поволжья.

Кроме того, для облегчения читателя, к сочинению приложена карта Поволжья с нанесенным на нее более важными поселениями, упоминаемыми в тексте.

ГЛАВА и

Природные условия Свияжского уезда во второй половине XVI века и заселение его. Колонизационная деятельность Троицкого и Богородицкого монастырей в Свияжском уезде в конце XVI столетия. Состояние некоторых поволжских уездов во время междуцарствия и колонизация в это время. Правительственная деятельность в Поволжье после междуцарствования и колонизации правой стороны низового Поволжья после этого времени. Вотчины и поместья в Свияжском уезде около XVII века. Колонизация Тетюшского уезда после междуцарствия и его положение. Постройка Симбирской черты и заселение ее.

В Казанском царстве, после его завоевания и утверждения в нем русской власти, началась хозяйственная деятельность Московского правительства. Сказалась эта деятельность в форме, которая в то время была обычна на Руси: произведена была опись городам, слободам, пахотным землям и угодьям; присоединены были также сюда пустоши – земли, бывшие некогда населенными, которые по тогдашнему выражению, «припущены были» к известному к известному селу или деревне. Но правительственная деятельность в крае не могла ограничится одною этой стороною, так как русскому правительству необходимо было озаботится, чтобы страна, приобретенная русскою кровью, стала прочным достоянием России, а это могло произойти лишь с выдворением здесь русской культуры. Подобное дело не возможно было осуществить правительству только своими силами, - для этого ему нужно было содействие всего русского общества, что мы и встречаем здесь на самом деле.

Один из образованных и наблюдательных иностранцев нынешнего столетия, хорошо ознакомившийся во время своего путешествия с нашим отечеством и народом, говорить о русском крестьянине между прочим следующее: «он (крестьянин) с котомкою легко решается на переселение и свободно направляется для колонизации в отдаленнейшая страны…, если только при этом находится с ним его семья и соседи»[4]. И действительно, хотя во второй половине XVI столетия, при выселении русских людей во вновь присоединенный край, могли иметь, и несомненно имели, свою долю участия в отдельных случаях недостатки тогдашней общественной жизни и тяжесть экономических условий, о чем говорят отечественные и иностранные известия того времени (летописи и Флетчер): все же роль главного деятеля в этих переселениях следует признать за тем фактором, который лежит глубоко внутри человека, иметь характер органический и может проявляться при всяких условиях. Как бы то не было, но вследствие взаимодействия всех этих деятелей, в бывшем Казанском царстве появляется значительное количество русских людей, которые приходят сюда большею частью в виде небольших общин и с соизволения правительственных лиц занимаются здесь на льгот свободные земли. Некоторые указания на то, что именно таким образом совершалось первоначальное заселение края русскими крестьянами, мы находим в официальных актах того времени: уже в первых писцовых книгах, в которых описываются земли бывшего Казанского царства, встречается большое количество починков и деревень, о коих говорится, что данное поселение «было за крестьяне на оброк»[6]. Кроме того, в конце XVI столетия (1599 г.), при описании нового дворцового села Федоровского, около Тетюш, вместе с пятью крестьянскими дворами, которые вышли из льготы, описаны 12 других дворов, из коих шестеро обозначены севшими в этом селе на тягло 6 – го декабря 1598 года, а другие шесть 6 – го апреля 1599 года 3). Наконец, это могут подтвердить факты подобного же рода, совершающиеся на наших глазах. Местные жители сообщают из Воронежской губернии, что переселения крестьян отсюда происходили целыми общинами. По данным местной казенной палаты, в течении пяти последних лет переселилось главным образом из южной части Воронежской губернии, преимущественно в Оренбургскую губернию, около 6500 ревизских душ 4). Вследствие этого можно предположить, что переселенцы еще до своего поселения на новом месте составляли небольшую общину людей, соединенных между собой некоторыми интересами. Льготы, даваемые поселенцам на первые годы здесь, как и в других местах России, состояли обыкновенно в освобождении насельников от всяких платежей и других тягостей на несколько лет 5), чтобы они могли обзавестись домом, устроится хозяйством и устранить те природные препятствия для земледелия, которые здесь встречались в лесах и болотах. Хотя по известиям XVI столетия и по начальным описям можно сказать, что некоторые инородцы (Чуваши и Мордва), входившие в состав Казанского царства, занимались земледелием; но занятие это мало влияло на свойства здешней страны: множество непроходимых, девственных лесов и отчасти вследствие этого изобилие воды, которая в виде ключей, ручьев, речек и рек протекала во всевозможных направлениях, значительные болотные пространства, нередко встречавшиеся не только на луговой стороне Волги, в Казанском уезде, но и в нагорной стороне, в Свияжском уезде, доказывают это самым наглядным образом. Вследствие подобных свойств страны промыслы бортный и звероловный были более удобны здесь и пользовались большею симпатиею инородцев, чем хлебопашество. И русское население, пришедшее в этот край из разных местностей России, встречало достаточно препятствий земледельческому занятию, устранить которые можно было лишь в продолжение известного времени.

По истечении же срока льготы община облагалась со стороны правительства, или пахотою, или же оброком, величина которых обусловливалась пространством крестьянской пашни, положенной в определенную единицу поземельной меры, именуемой вытью; величина выти в Казанском и Свияжском уездах в продолжении XVI столетия ровнялась 10 четям в каждом из трех полей, или же 15 десятинам. Что касается тягостей, которые лежали на крестьянах по истечению льготного срока, то он не только были не одни и те же на землях дворцовых и частных, но на тех и на других они в свою очередь варьировались; быть может, эта разность иногда обуславливалась различием в свойствах самой земли, которую крестьяне [7] обрабатывали и с которой они в свою очередь получали большую или меньшую выгоды. [8]

Из свободных земель в Свияжском уезде прежде всего могли привлечь к себе переселенцев так называемые пустоши, ибо здесь уже прежде находились поселения и следовательно предшествовавшим трудом на них могли быть устранены некоторые препятствия для обработки земли. Действительно, с более значительными русскими поселениями в Свияжском уезде мы встречаемся на пустошах, и подобные поселения, хотя они состоят из русских людей, носят большею частью названия не русские – Маркваши, Бурнашово, Тенки и др. Особенностью такого рода поселений состоит еще в том, что здесь при поселке, кроме пахотной земли, иногда очень незначительной, обыкновенно встречаемся с довольно большими пространствами перелогов и зарослей, что естественно в заброшенной пахоте, не подвергавшейся в продолжении известного времени обработке 2). Но если здешние пустоши некоторыми своими особенностями могли привлекать к себе русских насельников, то, с другой стороны, в них должно было встречаться и такое свойство, которое могло заставить поселенца остановить свое внимание на земле, хотя и покрытой вековым лесом, но обещающей более выгоду, чем соседняя пустошь, нередко истощенная в своих производительных силах прежними своими хозяевами – инородцами и вследствие этого покинутая ими.

На существование таких пустошей в Свияжском уезде указывает то обстоятельство, что иные из них оставались некоторое время не обработанными, не смотря на то, что приписанными были к довольно значительным селам и монастырям, находясь по соседству с ними 1). Что касается того, где и при каких условиях селились русские переселенцы, то на основании писцовой книги 1567 года можно указать на следующее. Как уже замечено было, почва Свияжского уезда большею частью была покрыта вековыми лесами, среди которых текли в изобилии реки разной величины; поэтому поляны, встречавшиеся у значительных рек, особенно на возвышении – на горе, "на гриве, на враге" – преимущественно останавливали на себе внимание русского земледельца. Но таких мест здесь не могло быть много, вследствие этого и поселения "на диком поле" встречаются значительно не часто. Напротив того починки, деревни и займища в лесу составляют обычное явление в это время в Свияжском уезде. Понятно само, собою что места и земли, находившиеся в недалеком расстоянии от таких административных и торговых пунктов, как Свияжск, в нагорной стороне и Казань, на луговой, должны были быть выгодны не для одних лишь служилых людей, но и для других поселенцев. Поэтому естественно, значительные природные препятствия для заселения и пахоты прежде всего устраняются в таких местах. Как на особенно повторяющийся факт в начальных поселениях русских людей в бывшем Казанском царстве, следует указать на то, что здесь первые землевладельцы, отчасти, быть может, вследствие той трудности, с которою здесь сопряжено было умножение пахоты, стремятся с самого начала захватить побольше обширных и в то время еще совершенно свободных лесных угодий, которые при этом измеряются не десятинами, а верстами. Иногда, особенно в недавно начавшемся поселении, подобного измерения и отделения не произведено, а говорится, что "лес не в раздел с Татары и с Чувашею" и нередко подобный лес означен находящимся "около поль" 2) В монастырских поселениях этого времени также встречаемся с одною особенностью, которая сохраняется и в последующих монастырских описях Свияжского уезда. Здесь нередко при описании поселка – починка или деревни – после пахоты и сенокоса указывается на количество десятин "пашенного леса" и отдельно от него "не пашенного леса"; при этом иногда незначительность пахоты и величина пространства "пашенного леса" указывают нам на недавно основавшееся поселение, от которого ожидают в будущем быстрого роста, вследствие чего по желанию, вероятно, самой общины ей заранее отводят значительное пространство леса на пахоту*)

Под пахоту занималась земля хорошая, плодородная, что было естественно в стране, мало тронутой земледелием, где было много свободных земель. Земля обозначается в писцовых и переписных книгах не только в данное время, Но и позднее, следующим образом: "пашни паханные добрые земли" столько – то. Лишь один раз в Свияжском уезде, при описании земель Троицкого Свияжского монастыря, в сельце Городище и его починке Притыкине означено просто: "пашенной земли", без обычного эпитета "доброй"; сельце Городище означены таким образом 25 четей в каждом из трех полей, а в починке Притыкине 2 чети. С первого раза это может показаться простым пропуском, особенно если иметь в виду теорию Риккардо, по которой пришлое население, при своем заселении пустых стран, прежде всего занимает хорошие земли. Но при сопоставлении описания 60-х годов с последующими описаниями этих мест окажется, что здешняя земля, сравнительно с другими, по своим свойствам и не могло быть названа "доброю землею", ибо, по изображению позднейшей описи, "к сельцу подошли болота большие от Свияжской дороги в длину на версту, а поперек на пол - версты". О самой же пахотной земле говорится: "ко всему сельцу паханные худые земли и с крестьянскою пашнею 25 чети" У починка Притыкина, который в конце 16 столетия стал деревнею Куземкинай[9] значится: "в пашне болотце", а в 17 столетии уже прямо говорится: "деревня Кузьминина, что был починок Притыкин на болоте".

Вследствие огромных лесов, а иногда и болот, покрывавших собою большую часть Свияжского уезда, а также от того, что русские насельники являлись с очень незначительным имуществом для заведения своего хозяйства, правительство же и монастыри, кроме свободы от тягостей на первые годы, были не особенно щедры на помощь им, они на первых порах не были в состоянии обработать значительное количество пахоты. Впрочем иногда незначительность пахоты здесь могла обуславливать еще малолюдством общины, которою нередко открывалась поселение починка или деревни. Во всяком случае, малость пахотной земли в новых поселениях Свияжского уезда есть явление часто встречающееся. Эта особенность выступает тем резче, что другие угодья – сенокос и лес – с первого раза отводятся в очень значительных размерах, иногда даже в огромных[10]

Явление это обуславливается тем обстоятельством, что такие угодья, как сенокос, требовали сравнительно с земледелием употребления со стороны поселенца лишь незначительного труда при изобилии здесь многоводных рек с богатыми лугами, между тем как пахота, если это только не была пустошь, требовала предварительного очищения почвы от леса, или же иссушения болота, для чего необходимы были известные средства, значительный труд и некоторое время. Что же касается пользования в начальное время русскими поселенцами стремительностью течения воды в реках, у которых они селились, для устройства мельниц, то известия об этом встречаются в 60-х годах 16 ст. чрезвычайно редко. Так, например, у двух монастырей в Свияжском уезде, из коих у каждого во владении было по сельцу и по нескольку деревень и починков, находилось по одной только мельнице, но по размерам своим они были довольно значительными[11], и одна из них сдана была на оброк за три рубля в год. Быть может, значительная стоимость подобных построек в связи с некоторым риском (ибо край в 60-х годах этого столетия не мог еще считаться окончательно замиренным и успокоенным от неприязненных движений инородцев) были причиною этого факта.

В другом месте[12] мы говорили уже, что Московское правительство, после завоевания Казанского царства, поспешило раздачею земель служилым людям и православному духовенству закрепить край за Россиею, связавши таким образом их интересы с господством в нем русского правительства. При этом значительная часть земель, заселенных уже явившимися из России крестьянскими общинами, обложенными со стороны правительства оброком, отдана была служивому сословию, обязанному службою в городе Свияжске и имевшему, по тогдашним понятиям, право за свою службу на неизвестный доход. Теперь же, в виду некоторых явлений, с которыми мы впоследствии встретимся в земельном хозяйстве здешнего края, укажем на то, каким образом в 60-х годах 17 ст. распределено было владение землей в Свияжском уезде, и в частности, как распоряжались здесь монастыри, получившие в вотчину довольно значительные пространства земли.

Кроме немногих крупных и людный поселений, как Маркваши, Бусурманская слобода и др., которые разделены были на части и отданы нескольким служилым людям, между которыми не редко встречаются русские княжеские фамилии[13], что при небольшом количестве людей из помещенных в Свияжском уезде – всего 34 человека, невольно останавливает на себе внимание. Большая часть поместий Свияжского уезда, особенно починки, обладали незначительным населением и пахотою, следовательно, они еще не успели пустить глубоких корней в приобретенном крае. Это тем более можно сказать о них, что население здесь большею частью было все пришлое, не связанное с местом, на котором оно жило, ни воспоминаниями детства, ни могилами своих отцов, вследствие чего потребно было много уменья и осторожности, чтоб поселки эти укрепились и развились.

Из православных монастырей получили землю в Свияжском уезде два монастыря: Троицкий Сергиев монастырь и Богородицкий. Последний – значительный монастырь в Свияжске, основанный здесь вскоре после завоевания Казанского царства; Троицкий монастырь получил земли в разных местах [14]. Богородицкий монастырь ток же получил свои земли не в одном месте. Но его владения не так были разбросаны: они лежали недалеко от реки Свияги, и лишь небольшая часть их находилась в стороне, подле реки Волги.

Оба монастыря, кроме своего сосредоточения в Свияжске, имели для заведывания своими вотчинами еще по одному сельцу [15]; в каждом из них находилось по монастырскому двору и была монастырская пашня; ни в одном сельце не упоминается о крестьянских дворах. Пахотной земли, как монастырских в сельцах, так и крестьянской в деревнях было немного. Обстоятельство это объясняется тем, что "иные крестьяне в деревнях живут на льготе и выти не учинены и доход с крестьян не писан, что еще земли не распахали", а льгота должна была миновать у крестьян в разное время. Что касается деятельности обоих монастырей, то Богородицкий монастырь мог начать свою колонизацию несколько раньше.[16] Главный центр его деятельности находился на месте, под боком, поэтому и самая деятельность архимандрита Германа могла быть энергичнее и плодотворнее, не говоря уже о его возможности авторитетного влияния на месте, как человека известного лично царю, избравшему его для деятельности здесь вместе с епископом Гурием и архимандритом Варсонофием[17]. Вследствие этого, хотя оба монастыря в Свияжском уезде и имели в это время по одному главному хозяйственному центру, но и у Богородицкого монастыря рядом с сельцом стоят 2 слободки и 8 деревень с 53 крестьянскими дворами и 27 дворами безпашенными (в слободе); земли обработанной у него в виде "пашни доброй земли" 263 чети и 2460 копен сена. У Троицкого же монастыря при сельце находится лишь 2 деревни и 3 починка с займищем, в котором жило 30-ть дворов крестьянский; пахотной земли в виде "пашни доброй земли" 109 четей, при которых 1900 копен сена; даже в итоге пашенного леса, принадлежавшего обоим монастырям, заметна тоже разность: у Богородицкого монастыря 315 десятин пашенного леса, у Троицкого лишь 200 десятин[18]

Но, взглянувши внимательно на части земли, которыми завладел строитель Троицкого Свияжского монастыря на Волге, должны будем признать за ним значительную доля прозорливости и умения в выборе места для монастырских поселков. При падении реки Казани в Волгу вблизи от Казани, на бойком месте на Волге, лежали два острова, недалеко друг от друга. На одном из этих островов, на верхнем, еще при Казанских царях, в известное время происходила ежегодно ярмарка, вследствие чего этот остров получил наименование Гостинного. В этом месте правый берег Волги, на расстоянии нескольких верст длины и ширины, в то время покрыт был дремучим, почти сплошным, лесом. На этом берегу, не смущаясь большим лесом, останавливает свое внимание строитель и выпрашивает монастырю пространство на одну версту в длину и пол версты поперек. «А заняли, говорится в писцовой книге, то займище Троицкого Сергиева монастыря, что в Свияжске городе, строитель с братьею на Черном на диком лесу, и строителю с братьею на том займище лес сечи и пашня распахивати и покосы расчисщати, а торгу им на том займище у Волги ни которого товару и естного нечего не держати для Казанских и Свияжских торговых людей и посадских торговых людей, ни которых людей, ни Казани, ни Свияжского города на то займище не называти». Вследствие этого дозволения «на горной стороне, у реки у Волги на берегу против Казанского устья в Черном диком лесу» является «займище новое, а на займище двор монастырский, да пять шалашей, а живут в них монастырские работники, а пашни новыя роспаши в три поля шесть чети, да сечи три десятины, покосов по Моркваш на 800 копен»[19]. Таким образом, вначале незначительного поселения мы уже встречаем особенность, которая указывает как бы зародыш в нем будущего хозяйственного центра; рядом с сельцом Городищем, по видимому, главным центром монастырской деятельности, мы видим здесь тоже «монастырский двор», в котором, вероятно, жил и распоряжался представитель Троицкого Свияжского монастыря; замечаем также начало монастырского хозяйства – пахоту на почве, расчищенной от леса. Московское правительство, видя удобство этой местности, стремится оговоркою заранее оградить свои интересы: оно обязывает монастырь не заводить здесь торга, чтобы не подрывать торговлю соседних правительственных городов; не держать ничего съестного и не перезывать людей, которые живут в соседних городах. Через несколько лет на этом месте закипела такая энергичная и широкая деятельность, вследствие чего в 1575 году архимандриту Троицкого Сергеева монастыря с братьею был пожалован «дикой и черный лес на Услоне на четыре версты поперек, а вдоль от Малого Маркваша по Долгое Владычное озеро, что у Жерновских гор впало в Волгу устьем, на пашни расчищати лес, против того Черного леса по подгорью луга на сено и на животный двор[20]».

И вот на месте, на котором находилось лишь займище с монастырским двором и шалашами для немногих работников, появляется село Услон с храмом во имя Николая Чудотворца строения монастырского и при нем священнический двор. Кроме прежнего монастырского двора, в сельце теперь находится «двор прикащикав[21]», достаточное количество крестьян и бобылей, составляющих общину, которая, будучи поддерживаемая монастырем, развивает в начале 90-х годов 16 столетия на пожалованной монастырю значительную деятельность: в продолжении нескольких лет под ряд крестьянская община сельца Услона отделяет от себя поселенцев и высылает в разные стороны починки. В описи 1594 года относительно новых монастырских поселений в этих местах говорится прямо: «Того же села починки новые, а поставлены Услонской же земле после писцов[22]». Первый выселок 1591 года направился из сельца на юг, и крестьяне поселились здесь в конце монастырских владений, основавши починок Варсонофьев над Долгим Владычным озером, что впало в Волгу. Вторая колония переселенцев вышла в следующем году (1592 г.) и направилась из сельца на запад, где вблизи основала починок, «что стал на Печищах (Печищи)» Наконец, последние переселенцы покинули Услон в 1593 году и направились, как и первые, к югу; здесь они расположились подле Варсонофьева поселка и основали «починок Куровской, что стал на Услоновском же лесу».

В 1594 году, во время описи, все эти починки не успели в некоторых отношениях совершенно отелится от сельца Услона: в них, по словам строителя, крестьяне «сено косят на Услонских лугах, а лес к починкам Услонской». По описи можно заметить, что состояние каждого починка обусловливается временем его возникновения: так, Варсонофьев починок по своему населению и по величине пахоты был самый большой[23]; затем следует починок Печище [24], и наконец, Куровский починок носит характер только что начавшегося поселения: в нем лишь 2 двора крестьян, а «пашни паханные добрые земли осьмина» в каждом поле, при чем прибавлено: «а лес в пашню починку сельца Услона по старым межевым книгам». Во всех починках сельца Услона крестьяне получили один срок льготы – на 15 лет со времени поселения крестьян в починке. Можно ожидать, что сила крестьянской Услонской общины от такой деятельности умалилась и она сама ослабла; но по описи это сказать нельзя: в сельце Услоне числится 29 дворов крестьянских и 20 дворов бобыльских; за крестьянами «пашни доброй земли 76 чети с осьминою» в каждом поле, а сена «меж Гостиного острова и меж гор 3000 копен». Крестьяне и бобыли стояли на оброке; самый оброк, которым они были обложены со стороны монастыря, указывает от части на их сравнительную зажиточность: Крестьяне Услонские платили монастырю по 40 алтын с выти[25], в то время, как в во всех остальных местах они платили монастырю лишь по рублю с выти, следовательно, более, чем на 6 алтын; бобыли здесь обложены были так же немалым оброк – по 10 алтын со двора[26]. Таким образом, судя по людности Услонской общины и по некоторой ее зажиточности, надобно предположить, что здешнее население пользовалось уже выгодами бойкой местности, на которой поселилось. Даже и монастырь, стяжательный инстинкт которого в этой местности правительство старалось, как мы видели, сдержать, - не мог отказаться от тог, что бы не завести «на берегу на Волге баню для проезжих людей, и как хотят на низ и вверх проезжие люди и они (монахи) ее в те поры топят. А банной берут с человека по полуденьге. И строитель Макарей и крестьяне сказали, что банных денег сбирают по 2 рубля на год[27]». Вследствие этого можно сказать, что Услонская крестьянская община отделяла от себя починки, по всей вероятности, лишь вследствие сознания возможности делать это не только без ущерба для себя, но ради ожидаемых от этого выгод для нее самой и для выселяемых членов общины.

Кроме колонизационного центра, орудовавшего на Услонских горах, в конце 16 столетия, крестьянская община и в др. монастырских поселениях с успехом занимались пахотою и населением в них большей частью увеличивалось. Понятно, что с увеличением пашни в некоторых местах должна была уменьшится переложная земля и лес. Это можно было заметить в деревнях Троицкого Свияжского монастыря, если только сравнить состояние их в 60-х годах с состоянием их в 90-х годах 16 столетия. Самое наименование поселения «починок» сменяется названием «деревня», а значительнейшая их старых монастырских деревень Килдеево, о которой говорится, что она «поставлена на Мордовской земле», стала сельцом с церковью монастырского строения, с двором священника и двором монастырским, в котором живет дворник[28]

Если мы теперь с правой стороны р. Волги и Свияги обратимся к левой стороне последней, где находится старое сельцо Городище и др. поселения Троицкого Свияжского монастыря, то и здесь мы встретимся с колонизационной деятельностью русского поселенца. Поприщем этой колонизации послужили свободные и отчасти девственные земли по рекам Большой и Малой Бирле, притоках реки Свияги с левой стороны. В конце 60-х годов на реке Бирле находилась лишь одна деревня Агишево, которая с одной стороны, количеством населения и пахоты указывает на недавнее появление здесь, с другой – своим названием и довольно значительным перелогом намекает на то, что в этом месте до появления русских существовало, вероятно, инородческое поселение, оставившее по себе след в названии местности. Кроме того, в деревне Агишево есть особенность, как бы указывающая на то, что ее первые поселенцы были не русские люди: в писцовой книге прямо сказано: «а живут в ней полоняники,» после чего поименованы 5 дворов с их хозяевами, которые однако же названы не таким образом, как это делается обыкновенно в русских поселениях: именем и отчеством, или же прозвищем, а называются одним лишь уменьшительным именем, причем в среде их встречаются такие имена, как Якуш и Улянко. К концу 19 столетия на р. Бирле, среди монастырских поселений встречаем три деревни, вместо прежней одной, и один починок; две деревни населены довольно порядочно, одна же, менее значительная из них, своим названием указывает нам на то, общине какого поселка она обязана своим происхождением: «деревня Уланково, что был починок Уланков»; среди угодий деревни – починка по прежнему встречаем «лесу пашенного около пол по смете 7 десятин с половиною». Относительно двух поселений на р. Бирле сказано, что они «поставлены после писцов» (т. е. после описи 1567 года) «по государево жалованной грамоте в 83 году» (1567), следовательно для них была получена земля монастырем от правительства вновь.[29]

Обращаясь, наконец, к сельцу Городище, которому в начале колонизационной деятельности Троицкого Свияжского монастыря могла принадлежать значительная доля влияния, увидим, что в данное время развития этого центра было очень слабое сравнительно с другими поселениями этого монастыря. Так, нам известно, что в 60-х годах этого столетия, вследствие деятельности сельца Городища, на монастырской земле в его соседстве появляются два починка – Питыкин и Новый. Притыкин, как мы уже видели, к концу столетия увеличился и стал деревнею Куземкиною, а починок Новый, стоявший у того же Кривого озера, у которого находилось сельцо Городище, увеличился пахотою с осьмухи в каждом из трех полей до десятины в трех полях; но пахотная земля Нового починка, отмеченной прежде «доброю землею», к концу 16 столетия, «выпахалась» и теперь стала «худой землей»; самый починок, имевший прежде один пустой крестьянский двор, теперь не обладает им, - о нем сказано просто: «а тот починок пашут наездом из сельца Городища». Кроме незначительного увеличения пашни, в сельце Городище значатся распаханными 2 десятины перелога или пустоши Белобородеевской, которая была «припущена» к нему. Таким образом монастырская пашня в сельце Городище за 25 лет увеличилась почти лишь но одну распаханную пустошь в две десятины! Но и эта незначительная выгода является очень сомнительною, если мы примем во внимание достоинство пахотной земли, которая и прежде не была богата плодородием, - она, как мы уже говорили, не была отмечена обычным эпитетом «добрая земля», - за это же время она истощилась в своей производительности, так что вся обозначена «худою землею[30]». Но если успехи пахоты, вследствие неблагоприятных свойств почвы, - на которой было основано сельцо Городище, главным образом, - болотистости, были сомнительны, то изобилием той же влаги в этом месте обуславливалась успешностью др. хозяйственный занятий этого сельца. Уже в 60–х годах построена была «против сельца Городища за рекою за Свиягою на светлом ручью мельница Большое колесо; да к той мельнице прибавлено лугов, старых покосов по обе стороны ручья и новых росчистей 250 копен, да остров за светлым ручьем в одну версту длины и полверсты поперек»; к этому следует прибавить, что в это время это была единственная мельница во всех вотчинах Троицкого Свияжского монастыря.

Быть может, особенность этой немаловажной выгоды в соединении с некоторыми другими, вследствие которых и прежде (еще до прибытия русских) здесь было довольно значительное поселение – Городище, - побудило монастырского строителя выбрать это место для основания первого центрального пункта тогдашним монастырским вотчинам. В девяностых годах XVI столетия уже видим, что «к этой монастырской мельнице по обе стороны светлого ручья лугов, сенных старых и новых покосов росчистей 20 десятин с полудесятиной, а сена ставится 412 копен… да к той же мельнице приписан остров в длину на одну версту, а поперек на пол- версты, а на том острове сенных покосов 9 десятин, а сена ставится 180 копен, да накоси[31]) и зарослей сенных покосов 7 десятин, а сена на таких зарослях ставилось 140 копен[32])». Следовательно, усиленная эксплуатация лугов и сенных покосов на острове, на котором прежде сено оставалось без употребления, является последствием оседлости русского человека на этой малоблагоприятной для земледелия местности. Сопоставивши теперь в результат итог монастырской деятельности за 27 лет с последствием его прежней деятельности, мы заметим, что формально «прибыло 2 села, да 3 деревни, да починок, да пустошь, что припущена в пашню… прибыло паханные добрые и худые земли 209 чети, да перелогу добрые земли 39 чети, сена 2942 копны, лесу пашенного прибыло 63 десятины, да 100 дворов крестьянских и 27 бобыльских»[33]).

Но самая необходимость селится на малоплодородных землях и обрабатывать их, хотя бы с льготой и при монастырской поддержке, должна была пробуждать население, как пришлое русское, так отчасти и туземное инородческое, двигаться далее и там себе искать лучших земель с богатыми угодьями. Движение это могло совершаться тем смелее, что в девяностых годах XVI столетия местность подле Тетюш обеспечена уже укрепленной засекой, проведенной в вековом лесу, который тянулся на 10 верст в длину и на 8 поперек и упирался непосредственно в р. Свиягу[34]). Таким образом, кроме сторожей, разъезжавших в степи и наблюдавших появление неприятеля, земли около Тетюш были защищены от кочевников и самой природой, к которой была присоединена и искусственная защита посредством засеки. И земли в этих местах во второй половине XVI столетия отчасти уже эксплуатировались тетюшскими служилыми людьми и местными монастырями, которые большей частью помещены были около города[35]). Одно из поместий недалеко от Тетюш и засеки на р. Улеме [36]), принадлежавшее помещику Болтину, находилась в девяностых годах XVI столетия в печальном состоянии, не взирая на довольно благоприятные природные условия. По распоряжению царя Бориса, это поместье стало дворцовым, и в нем для поселения принято было на льготу несколько крестьянских дворов. В конце столетия эти крестьяне составляли общину, которая, вышедши из льготы, пахала на себя выти, а на государя десятины[37]). Община состояла первоначально из пяти крестьянских дворов, которые в 1599 году вышли из льготы и сидели на тягле[38]). На реке Улеме находилась мельница Большое колесо, старая государева, но пустая, ибо плотина была спущена, а мельник означен живущим в Тетюшах в жильцах. В 1599 году построена была здесь по царскому приказу церковь во имя Св. великомученика Федора Стратилата, и село названо Федорским.

В какой степени серьезно было стремление русского населения селиться в здешних местах, можно видеть, между прочим, из того, что в продолжении едва ли не двух последних лет пред описью община села Федорского приняла к себе на льготу 13 крестьянских дворов и семь дворов безпашенных бобылей. Свободной хорошей земли для пахоты оказалось здесь довольно для всех. Первоначальные члены общины обрабатывали для себя лишь 18 четей с осьминою, в то время как во владении общины находилось еще 142 чети в каждом пол дикого поля, перелогу и зарослей; что же касается угодий, то они здесь были в изобилии: так «сена у села около Поль и по дубравам и по речке Улеме 1700 копен»; черный и раменный лес простирался с одной стороны и до самой засеки (на 8 верст), а с другой упирался в р. Свиягу[39]). Кроме русских людей в Тетюшский уезд стремились для занятия плодородных земель и богатых угодий также и инородцы. Так мы встречаем здесь около села Федоровского землю Черемсяна Цивильского уезда, а в саамам начале XVII столетия вместе с Тетюшскими служилыми людьми сенными покосами владела жившая здесь в трех деревнях Мордва[40]). Само правительство, стремившееся извлекать пользу из людей, находившихся в его распоряжении, при случае селило пленных на здешней окраине в качестве служилых людей. Так в конце XVI столетия (1599 г.) двадцать Тетюшских служилых пленников получили в двух полях 400 четей[41]). Но не на одних окраинах Поволжья мы встречаемся с заселением свободных земель: в конце XVI и в первых годах XVII столетия энергию русских людей, преимущественно из «верховых мест», заселяются свободные земли в Нижегородском уезде по правой и левой стороне Волги. Община поселенцев здесь, как и в других местах, составлялась из людей, которые, выражаясь их словами, «посошлись из дальних мест и дворы поставили, и леса секли, и перелоги раздирали, землю распахали» и поселились на окраине близко Черемис[42]).

Из приведенного очерка можно видеть, на сколько успешно в конце XVI и в первые годы XVII столетий совершалось заселение Свияжского и Тетюшского уездов, этих окраин Московского государства в Поволжье. Между тем в начале XVII столетия в России наступило время, когда колонизация Свияжского уезда, энергично начатая и успешно продолжавшаяся, должна была замедлится на некоторое время в силе и энергии своего движения. Как известно, со смертью Бориса Годунова начинается эпоха смут, когда на Руси совсем не существовало общепризнанной и общественной власти и тогда каждая из борющихся сторон старалась извлечь для себя побольше материальных средств, не стесняясь при этом экономическими положениями платящих. Так, мы знаем, что Вологодцы, признавшие царем Лжедмитрия II-го, подверглись от него значительным поборам с сохи, с выти и разным натуральным повинностям, - особенно значительны были последняя. Когда же однажды сверх этого от Лжедмитрия пришли грамоты с новыми требованиями, то «как те обе грамоты в народе прочли, и Вологжане против тех грамот ничего не сказали, а иные многие заплакали»[43]). В это время, кроме поборов и злоупотреблений всякого рода властей, все противообщественные элементы русского общества, сдерживаемые прежде твердую рукою представителей власти, почувствовали себя свободными. А таких элементов в русском обществе было предостаточно; особенно много их было на окраинах, вдали от центральной власти, в таком, например, месте, как низовое Поволжье. В здешних местах к беспокойным русским силам присоединилась значительная масса инородцев, как Черемисы, которые в XVI веке до подчинения их русской власти занимались грабежом, а после покорения Казанского царства своими восстаниями не мало беспокоили Московское правительство и сильно озабочивали местных воеводов. Хотя при Федоре Иоанновиче энергетическими мерами, особенно постройкою укрепленных городов в нагорной и луговой сторонах, эти восстания были усмирены, однако в этих местах оставалось еще не только горючего материала, но не мало тлело и искр, ожидавших лишь сильного ветра, чтобы вспыхнул серьезный пожар.

Вследствие одновременного существования русской земле двух правительств, из которых каждое почитало себя как бы законным, для честолюбия и своекорыстия многих смелых и энергетических людей на Руси открылось поприще широкой деятельности. Образовались воровские шайки, которые не только грабили беззащитные села и деревни, но нападали на укрепленные города и осаждали их. Понятно, что подобные шайки должны были отличаться особой людностью и смелостью в Поволжье. И действительно, мы знаем из летописи, что в царствовании Шуйского «Мордва и ботинки, и боярские холопы, и крестьяне собрались придти на Нижний город, осадить»; при этом летописец свидетельствует, что скопищем начальствовали двое Мордвинов, которые, стоя под Нижним, «многие пакости делали»[44]). Дерзость таких шаек в Поволжье усилилась особенно в разгаре смутного времени, около 1610 и 1611 годов; так, игумен Чебоксарского монастыря пишет: «в смутное время приходили в Чебоксары вольские казаки и они в те поры город Чебоксары взяли, и прежнего их игумена Геласия с башни скинули и многих посадских людей в те поры побили… и казну заграбили»[45]). Черемисы в 1609 году взяли и сожгли город Цивильск[46]). Затем в 1609 году и в 1611 шайки воровских людей осаждали город Свияжск и так распоряжались в его уезде, что многие люди по выражению современников «разбрелись». Вотчины Богородницкого Свияжского монастыря, лежавшие недалеко от города Свияжска, - село Исаково с деревнями, тянувшими к нему, о которых выше оговорено, все были «от изменников выжжены, а крестьяне побиты, а иные в осаде померли, а иные разбрелись».[47]) Справедливость требует заметить при этом, что разбойнические движения в Поволжье не пользовались сочувствием всех инородцев и татар. Среди них отделилось не мало людей труда и порядка, которые в то время поддерживали русских воевод, дворян и детей боярских, сидели вместе в осаде и с русскими же вместе терпели лишения и опасности, как в городе, так, вероятно, и в уезде; воеводы русские со своей стороны помогали в осаде подобным инородцам и татарам наравне с русскими, чем только могли[48]).

Хотя с избрания Михаила Федоровича Романова на престол и прекратилось междуцарствие, но далеко еще не прекратились смуты[49]); это особенно следует отнести к Поволжью, где находилось не мало воровских шаек, которые по-прежнему продолжали опустошать край. Понятно, какие чувства такие опустошения возбуждали здесь в русских людях и в тех инородцах, которые склонны были к мирному земледельческому труду, каковыми преимущественнее других были Чуваши и Мордва: они покидают свою родину, где не находят безопасности, и с небольшим имуществом отправляются в отдаленные отсель места. Здесь они выбирают для поселения место, не только удобное для земледелия, но вместе с тем обладавшее и другими выгодами, которыми они дорожили в это время: они селятся подле Волги в местах пустынных и незаметных с реки, где вследствие этого меньше всего можно было ждать нападения шаек, шнырявших по Волге. При подобных условиях произошло основание и заселение Чувашской деревни Пролей-Каша. В 1611 году несколько Чуваш Свияжского уезда пришли в Тетюшский уезд и на юге от Тетюш в 15 верстах от города облюбовали «дикое поле»; поле это лежало недалеко от засеки подле Черного леса, к которому «прилегли татарские отчины бортыя угодья». Место было выбрано поселенцами очень удачно: у деревни протекала речка Черемшанка, впадающая в Волгу; вблизи находилось озеро Крестовое, соединявшееся с Волгою, а около прилегла «дикая степь» со стенными покосами. Это место, богатое всякими угодьями, лежало подле самой Волги, но было закрыто и незаметно со стороны реки[50]). Эти выгоды привлекли сюда Чувашей не только из соседнего Свияжского, но и из других уезда; в один лишь 1615 год в Пролей-Кашинскую деревню прибыло до 15 человек, семеро из Свияжского уезда. В 1618 году, когда деревню описывал Матвей Пальчиков, она вся состояла из 39 дворов Чувашских, среди которых было 34 двора крестьянских и 5 дв. бобыльских.

Все Чуваши-переселенцы правой нагорной стороны Волги. Более всего, как и следовало ожидать, было переселенцев в Пролей-Каши из соседнего Свияжского уезда – 19 дворов; затем соседний Свияжскому и выше его лежащий по Волге Цивильский уезд выслола в деревню 10 дворов; уезд соседний с Цивильским, по Волге, Чебоксарский, выслал сюда 7 дворов; Курмышский уезд, выше Чебоксарского, выслали лишь 2 переселенцев, и наконец из Кадомского уезда, лежащего в стороне от Волги, во всей деревне был только один переселенец. Пахотной земли у переселенцев, семь лет спустя, было еще немного: всего 10 четвертей в каждом поле или 15 десятин; но зато среди угодий значатся: «3 мельницы мутовки, на р. Черемшан, которые были за ними на оброк, да кроме того, озеро Крестовое и сама речка Черемшанка[51]). По всей вероятности, к этим же годам относится выселение и других «уездных людей Свияжского и Цивильского уездов», которые селились от Тетюш на расстоянии 5, 6, 10, 20 и больше верст. Предполагаем это потому, что в 1619 году, по дозорным книгам, в таком именно расстоянии от Тетюш земли заселены были крестьянами, ясачными татарами, Чувашами, Черемисами и Мордвою Свияжского и Цивильского уездов[52]). Подобный наплыв переселенцев из уездов верхнего Поволжья не мог остаться без влияния в частности на отдельные поселки в Тетюшском уезде. И действительно, если мы обратимся снова к селу Федоровскому и сравним его прежнее состояние с тем, каким оно являлось вскоре после междуцарствия, то увидим, что в нем в 1616 году вместо прежних 18 дворов крестьянских и 7 дворов бобыльских, находится уже 60 дворов крестьянских нельготных и 47 дворов таких крестьян, которые жили на льготе; бобылей в селе в то время было 26 дворов. Кроме того теперь к селу Федоровскому тянет Тинчюрине починке, который появился в соседстве и вероятно, при содействии общины села Федоровского; в Тинчюрине починке в это время состояло 34 двора крестьянских и 3 двора бобыльских. Но не один лишь русский починок тянул к селу Федоровскому – к нему были приписаны еще две мордовские деревни – починки, из которых в одном находилось 19 дворов, а в других 9[53]).

Хотя с прекращением междуцарствия и был устранен один из главных источников смут, но спокойствие в Московском государстве еще далеко не вполне было восстановлено; особенно это следует отнести к Поволжью, где находилось достаточно людей, которым было выгодно нестроение и беззащитность русской земли. Некоторые из таких людей и при существовании вполне законного правительства на Руси, не стесняясь, при случае нападали на русские окраины, грабили здешнее население и немало людей уводили с собою в плен; таковыми были кочевые обитатели степей: Ногайцы и Крымцы. Но, кроме степняков, в русском обществе находилось немало своих людей, которые были не прочь пожить засчет трудового населения, пользуясь и зажиточностью предприимчивого купца, и скромным достатком трудящегося земледельца: то были казаки. Московское правительство, вследствие скудности своих средств для борьбы с опасностями, грозившими ему постоянно на окраинах, старается пользоваться для своих целей даже беспокойную силою казачества; впрочем оно поступало так не столько для своей защиты, сколько для разведывания о неприятеле в степи и о воровских казачьих шайках в Поволжье. Но, пользуясь их ненадежной службой, русское правительство в конце XVI века не обманывало себя относительно этой силы в Поволжье; так, в своих наказах тамошним воеводам, оно рекомендует им пользоваться удобным волжским путем лишь в том случае, когда «тихо будет на Волге от Крымских и от Ногайских людей и от казаков, от воров и от Черкасс»[54]). Следовательно и при существовании твердой правительственной власти казаки на Волге не особенно стесняли себя в своей деятельности. Единственно, междуцарствие, грабежи всяких караванов, отдельных судов и людей на Волге стали гораздо чаще; понятно, что подобное состояние, т.е. отсутствие твердой правительственной власти на Руси, долженствовало быть выгодно как Нагайцам, так и казакам. Еще в самом начале смутного времени Ногайцы, как будто зная, что Московскому правительству в то время было не до Поволжских окраин, проникли через засеку в Тетюшский уезд, напали на находившиеся тут Мордовские деревни и так их «погромили», что они и через 12 лет все еще были «пустыми деревнями»[55]). Потому, когда в России большинством людей, сознавших наконец необходимость прочного государственного наряда, избран был на Московский престол Михаил Федорович Романов, то в Поволжье вследствие единства выгод соединяются между собой Ногайцы с атаманом Заруцким и «собрался… идти к Самаре», где в то время засел один из главных деятелей по освобождению России от неприятелей князь Дмитрий Пожарский. Узнавши об этом, новое правительство снарядило весной 1614 года двух стрелецких голов, отдавши в распоряжение каждому по 500 стрельцов с наказом: одному из них на устье реки Усы «поставить осторожек и в осторожке укрепиться», а другому в южной части Самарской луки, на перевалке, «переволочиться с Волги на Усу реку», тоже «поставить осторожек и в осторожке укрепиться»[56]). Им обоим, кроме помощи князю Пожарскому, велено «проведывать всякими мерами про астраханских воров (Заруцкого с Мариною) и про воровских казаков и про ногаи и про всяких воровских людей, приходить и над ними промышлять… смотря по тому делу».

Сверх того им поручено было в здешних местах «рыбных ловцов от всяких воровских людей оберегали, чтобы воровские люди, с низу безвестно пришедшие, рыбных ловцов не погромили»[57]). Из этого можно сделать двоякий вывод: с одной стороны, заметно, что низовое Поволжье в данное время было еще далеко от спокойствия, хотя прошел целый год со времени прекращения междуцарствия, которое доставляло обильную пищу смуте; с другой стороны можно видеть и то, что не взирая на сравнительно неспокойное состояние Поволжья, на реке Волге, притом в местах очень мало населенных, многие люди занимаются рыбным промыслом и установившееся правительство почитает своим долгом защищать их от опасностей. Это было важно для правительства потому еще, что в низовом Положье в рыбном промысле были заинтересованы некоторые богатые и влиятельные монастыри, которые «изстари по государевым жалованным грамотам рыбная ловля имели в Казане на Волге и ниже Тетюше до Самары … ниже Самары и Саратова», и теперь они, вероятно, постарались востановить на пожалованных местах свои рыбные промыслы[58]. Высказано даже мнение, что под защитою вышеупомянутых островков в прилегающих к ним местах Поволжья увеличилось оседлое население[59]. Таким образом следует признать стремление нового Московского правительства восстановить на Руси и поддержать всеми средствами порядок, хотя при этом нельзя не упомянуть, что средств у него особенно на первых порах было очень немного. Но вследствие искреннего сознания необходимости найти эти средства молодое правительство прежде всего старается уяснить себе вопрос о платежных способностях народа; с этой целью оно вскоре разослало в разные места служилых людей, чтоб те ознакомились с его экономическим состоянием. Среди других местностей такие люди посланы были и в Поволжье - в Свияжский и в Тетюшенский уезды. Существует отрывочное указание, что в 1614 году в Свияжский уезд отправлен был князь Никита Волконский с подъячим Василием Карповым для описи уезда; ими составлены были и поданы в приказ «приправочные книги», которыми даже впоследствии Московское правительство руководилось относительно поместий служилых людей в этом уезде[60]. К сожалению книги эти, столь важны для ознакомления с экономическим состоянием Свияжского уезда после смутного времени, не дошли до нас. От Тетюшеского уезда сохранилось лишь несколько дозорных книг отдельных сел и деревень 1618 и 1619 годов. Между теми некоторые факты из жизни Поволжских городов двадцатых годов XVII века могут нам косвенно указать на те разорения, которым они подверглись в смутное время. Так, Осипу Хлопову поручено было в 1622 году приверстать в город Козьмодемьянск сто ямских охотников, а он мог набрать лишь 50 человек, которые, образовав из себя общину, «гоняли за сто человек и государево денежное и хлебное жалованье имели за сто человек»; даже в 1629 году охотники эти были в числе «охудалых людей ямских охотников» и у них до ста не доставало 28 человек[61]. Таким образом, вследствие отсутствия прямых указаний относительно экономического состояния Свияжского и Тетюшского уездов в начале XVII столетия мы должны довольствоваться признанием лишь общего положения, подтверждаемого некоторыми печатными актами, что оба эти уезда в смутное время были довольно сильно разорены.

Если с избрания Михаила Федоровича Романова и не закончилось на Руси беспокойное время, ибо в русском обществе еще много оставалось элементов, благоприятных смуте, то все же следует признать, что юридическая законность смут избранием царя была устранена. Пленом же Марины с ее сыном, а вслед за этим, миром с Швецией и Польшей устранена была возможность разным хищникам прикрываться легальностью, вследствие чего люди труда и порядка мало по малу достигли спокойствия, в котором они так нуждались для своего хозяйственного возрождения. Существуют указания, что около двадцатых годов XVII столетия Поволжье в верховых частях своих освободилось от беспокойств смутного времени, вследствие чего отсюда начинаются передвижения мирного населения, искавшего себе выгод в промысловых занятиях в низовом Поволжье[62]. Таким образом, мы опять встречаемся в Поволжье с явлениями, которые относятся к колонизационной деятельности. Естественно было подобным явлением начать прежде всего в местах, которые лежат близко к густо населенным частям Поволжья. Одним из таких мест было пустынное пространство на правом берегу Волги в тридцати верстах от города Чебоксары, где протекают две небольшие речки, впадающие в Волгу: Верхняя и Нижняя Сундырка. Здесь, кроме высокого берега, удобного для пахоты и в то время свободного от населения, находилось у Волги место, где могла быть устроена удобная пристань; с противоположной же стороны в Волгу впадали две довольно значительные реки: Большая и Малая Кокшаги[63]. Около двадцатого года XVII века на этом месте находилась лишь «пустынька Сундырская». И вот здесь начинают селиться крестьяне, образовывается небольшая община, положившая основание селу Сундырю, которое царь Михаил Федорович в 1624 году пожаловал в вотчину Крутицкому митрополиту Сильвестру[64]. На бойком месте, под защитою сильного человека, каким несомненно в то время был митрополит, Сундырская крестьянская община развивает значительную деятельность, которую, однако, мы можем представить лишь во внешнем ей проявлении. Община заселяет не только местность, непосредственно примыкающую к Волге, но отделяет от себя колонии и постепенно населяет даже такие земли, которые находились в расстоянии нескольких верст от села и от р. Волги.

Заселение окружных земель происходит в форме обычной на Руси: появляются починки, которые постепенно покрывают собою окрестности села Сундыря. При этом естественно было заселиться прежде всего местам, ближайшим к селу. И действительно, первые починки, судя по их большому развитию во время описи, были именно те, что лежали о бок с селом, за оврагами, в которых протекали речки Верхняя и Нижняя Сундырки. Починок Денисов, вероятно, был первым, который отделился от села Сундыря, ибо в нем при 10 дворах крестьянских находилось 7 дворов бобыльских, в то время, как в остальных, кроме Верхнего Сундыря, где тоже крестьянских дворов было более бобыльских, - число крестьянских дворов было или одинаково с бобыльскими, или же последних было больше первых[65]. Состояние общины в самом селе в сороковых годах XVII века указывает на то, что она значительное количество починков могла отделять в разное время без ущерба для себя. В селе в это время находились 31 двор крестьян и 46 дворов бобылей; преобладание в селе бобылей над крестьянами как будто указывает на продолжающийся прилив населения перед самой переписью. Другие факты тоже подтверждают, что в двадцатых годах XVII столетия в среде Поволжан существовало стремление к населениям, при чем переселения происходят, главным образом, в направлении к Низу. Так, на посаде Кузьмодемьянском в конце двадцатых годов оказалось, сравнительно с 1622 годом, «прибылых, живущих своими дворами», 19 посадских дворов, между которыми попадаются люди с такими прозвищами, как «Нижегородец» и «Лысковец»[66]. Впрочем крестьяне Поволжья выселялись в это время не в один лишь соседние или же близкие места к переселенцам, как указанные нами, но и в более отдаленные земли. Конечно, в места ближайшие перейти было легче и удобнее; поэтому подобные переселения должны были совершаться охотнее и чаще, чем в отдаленные и слабо населенные страны; но на родине иногда для земледельца наступали условия, при которых никакое расстояние не останавливало его от переселения.

В существовании многих тяжелых условий для поселянина Верхнего и Среднего Поволжья в двадцатых годах XVII столетия мы не можем сомневаться. Как на явление довольно общего свойства в Московском управлении и администрации до эпохи смут, можно указать на слабое развитие чувства законности; это обусловливалось отчасти преобладанием патриархальности в понятиях, как членов русского общества того времени, так и самого правительства. Время смут с своей стороны способно было лишь еще более ослабить в людях привычки и чувства законности. Да и то чувство авторитетного страха, которое прежде могло внушать служилым людям прочное Московское правительство, в настоящее время, вследствие молодости правительственной власти, должно было быть гораздо слабее. К этому присоединяется чрезвычайная скудость материальных средств у нового правительства и необходимость во что бы то ни стало добыть их для удовлетворения своих крайних нужд. И вот для сбора денег с большей части разоренного и еще не вполне оправившегося населения посылаются люди, которые привыкли ни пред чем не останавливаться. Так, например, в августовской отписке царю 1618 года с Белоозера говорится: «а о посадских, государь, людях писали мы, холопи твои, к тебе, государю, наперед сего, что посадских людей для осадного времени было мало, и из тех многие лучшие люди с правежев разбеглись безвестно с женами и с детьми, покиня домы свои пусты; а правим, государь, на них мы, холопи твои, твоих государевых денег за Новгородские за хлебные запасы и за кабацкие дворы и кабацких же недоборных денег, по твоим государевым грамотам, 970 рублей 11 алтын; да на них же, государь, на посадских людях правил из ямского приказа недельщик Микита Стогов твоих государевых ямских денег 683 руб. 11 алт.; да на них же, государь, на посадских людех править с патриарша двора сын боярской Григорий Молин твоих государевых запросных денег 200 рублей. А которые, государь, были посадские люди еще остались на Беле озере, и из тех многие ныне, как приехал на Белоозеро с Москвы дворянин Петр Хомутов и атаманы и есаулы и казаки, новгородские челобитчики, для твоих государевых хлебных денег, и они из достальных многие разбежались... и дворяне и дети боярские живут по домам (т. е. в деревнях в своих поместьях и вотчинах) и бегают по лесам, а твоего государева указа не слушают, в осад (в город) сами не едут и крестьянам своим ехать не велят»; жалуются далее на то, что им «осады укрепить не кем»[67].

Впрочем, и сами помещики, которые в настоящем случае как будто защищали своих крестьян от тягостей и неудобств осады, подчас обращаются с ними так же жестоко. Это можно видеть отчасти из челобитной, которую подал в 1625 году на имя царя от лица крестьян староста села Ширинги Ярославского уезда. В этой челобитной крестьяне жалуются на своего помещика князя Артемья Шейдякова, который, приехав осенью в пожалованное ему поместье – село Ширингу, «крестьянишек, что приходили к нему по обычаю с хлебами на поклон, бил, мучил и на ледник сажал»; будучи женат, он, князь Артемий, брал к себе на постель татарок от некрещеных татар; затем, взявши с крестьян, «против государева указа», сполна денежный оброк за год, отписей в этом им крестьянам, как полагалось, не дал. Уехав из села в Ярославль, князь Артемий все оброчные деньги и платье с себя проиграл «веселым женкам»; после чего опять съехал на Рождество в село Ширингу, взяв с собой в деревню «веселых»; здесь он стал крестьян мучить «смертным правежем» в новых оброчных городовых деньгах и доправил на них сверх определенного указом оброка 50 рублей, да 40 ведер вина, да 10 вар пива, да 10 пуд меда. Сверх того, «у которых крестьянишек были нарочитые лошаденки, тех лошадей он взял на себя»; которые крестьяне на князя Артемья били чеплом государю об его насильстве и «немерном правеже», на тех «он похваляется смертным убийством, хочет их посекать своими руками». В заключение своей челобитной крестьяне говорят: «и мы, сироты твои, не перетерпя его (помещика своего) немерного правежа и великой муки, разбрелись от него розно»[68]. Если служилые люди Московского государства не стеснялись так поступать с людьми, которые были такими же христианами, как и они сами, которые владели русским языком, могли составить челобитную и подать ее самому царю, то, понятно, что те же служилые люди относительно инородцев могли действовать еще возмутительнее. Сохранилось известие, что в конце двадцатых годов XVII столетия много Мордвы, которая в Нижегородском уезде занималась земледелием и бортничеством, разбежалось от притеснений и налогов в разные стороны. Когда же Московское правительство для уяснения причин этого бегства отправило в 1630 году в Нижегородский уезд Петра Корсакова с подъячим Дружиной Огарковым, то следователи, «сыскивая пробеглую мордву», делали ей в свою очередь большие насилия и притеснения, от которых, понятно, оставшиеся не привязывались сильнее к своей родине[69]. Вследствие подобных фактов, само правительство, посылая в это время (1627 г.) в город воевод, в уезде которых было много инородцев, в грамотах своих внушает им, чтоб они, выискивая среди инородцев захребетников, свободных от ясака, писали в ясак лишь тех людей, «которые в двадцать лет и больше, а меньше 18 лет... за посмешно б и малых ребят в ясах писать не велели... чтоб впредь ясачные люди не разбежались; и дозором дозирать и валовым письмом писать Цивильского уезда Черемисских волостей никого б не посылали и сами не ездили, чтоб тем Черемисы не ожесточить и не разогнать»[70].

Результатом подобных условий должно было явиться сильное передвижение населения, особенно в таких уездах, которые лежат в пределах Волжского пути. При этом естественно, что те землевладельцы, которых вотчины пострадали от смут во время междуцарствия, должны были теперь стараться всеми средствами улучшить состояние своих земель, большей частью разоренных и лишенных значительной части своего населения; поэтому они, вероятно, и не пропускали случая привлечь в свои деревни и села новых поселенцев. Понятно, что у влиятельных и крупных землевладельцев, каковыми в то время несомненно были монастыри, было больше средства привлекать население на свои земли. Самим крестьянам должно было быть выгоднее селиться на землях, например, такого монастыря, как Троицко-Сергиев, который, будкчи богат, мог и средствами помочь крестьянину, и льготу дать ему большую, и наконец, своим влиянием мог его защитить на случай каких-нибудь претензий к нему со стороны прежнего землевладельца по истечении 10 или 15 летнего срока. Вследствие этого выселявшиеся должны были предпочтительно селиться в Поволжье на монастырских землях. Посадские люди в городах, образовавшие общину, которая обязана была нести довольно значительные тягости, также заинтересованы были в увеличении своего числа, ибо в таком случае общую сумму повинностей и тягостей они могли разложить на большее количество лиц, вследствие чего им было легче нести тягости. Подобное стремление к увеличению своих членов должно было у посадских людей усилиться после эпохи смут, потому, что в это время большая часть городов на Руси, особенно в Поволжье, сильно пострадала в своей зажиточности и в количестве своих граждан. Редкий город в Поволжье не выдерживал осад от воровских шаек или не откупался от их предводителей; иные города даже были разорены во время междуцарствия и теперь должны были вновь отстраиваться. Кроме того, в Поволжских городах, как в военных центрах, обыкновенно жили стрельцы, число которых в некоторых городах, как например, в Свияжске, было довольно значительное; состав же стрельцов часто пополнялся новыми людьми из посадских или свободных, гулящих людей. Наконец, сам государь, как землевладелец очень крупный, обладал множеством земель в виде дворцовых вотчин, в заселении и доходности которых он всегда, а теперь особенно, был заинтересован.

Следует предполагать, что человеку, который решился навсегда расстаться с родиной, жилось в ней не особенно хорошо. Поэтому, покидая насиженное место, он не мог уносить с собой большого имущества; особенно это следует сказать относительно того случая, когда переселенец имел в виду места, далекие от своей родины. Очень редко переселенец обладал достаточными средствами, чтоб он мог на месте, где решил поселиться, сейчас же заняться постройкой для себя избы. Вследствие этого поселиться на время у кого-нибудь из местных людей, перебиться кое-как некоторое время, помогая своей работой человеку, который его принял в свою избу, было часто для переселенца на новом месте необходимостью. Впоследствии, обзаведясь своей избой и некоторым хозяйством, переселенец, по естественному расчету, должен был брать на себя сначала небольшой оброк, поджидая, когда у него подрастут дети и увеличатся его хозяйственные средства. Поэтому переселенец чаще всего должен был являться на новом месте захребетником, подсоседником или соседом у местного крестьянина или у бобыля; иногда, впрочем, очень редко, даже у соседа встречается подсоседник или захребетник. И вот впоследствии сосед или захребетник становится бобылем и затем уже делается крестьянином. Но при поддержке на новом месте со стороны общины, членом которой становился переселенец, или же при помощи землевладельца, на земле которого селился, он мог сразу, смотря по семье, - если были взрослые, - и по поддержке, стать бобылем или же крестьянином[71].

Следует предположить, что энергического человека, которому на родине плохо жилось, в Поволжье прежде всего мог привлечь к себе город, который на этом бойком пути в том или ином месте был торговым и административным центром, где, следовательно, он мог надеяться, что его энергия и сметка найдут себе скорое применение и хорошую оценку. И в самом деле, уже в двадцатых годах XVII столетия, как мы видели, в Козьмодемьянске между посадскими встречаемся с 19-ю «прибылыми»; кроме посадских, в городе на посаде жило 13-ть дворов «прибылых бобылей» и шестеро захребетников «приходцев»[72]. Это было в конце двадцатых годов; впоследствии контингент подобных людей в городах Поволжских должен был увеличиться. Действительно, по описи 1646 года, в городе Чебоксарах на посаде, кроме 23 человек, «у которых своих дворов нет, живут в соседях», встречаем 38 человек «дворовых захребетников» и 11 человек «бобылей и захребетников без дворов»[73]. В городе же Свияжске можно найти в описываемое время следы еще большего числа пришлого люда, живущего на посаде и занятого тут различными делами. Так, кроме обычных соседей, подсоседников и захребетников, живущих у посадских людей, мы находим, что «у посадских людей живут в соседстве посадские ж люди»; далее встречаем, что «посадские бобыли живут в соседстве у посадских же людей… да посадские ж люди и бобыли живут на дворничестве и в соседях у всяких чинов людей». На посаде встречаемся с такими прозвищами: «Москвитин суконной сотни», а другой «Москвитин торговый человек». Затем, на дворничестве живет «земской захребетник», а у Свияжского стрельца в соседях «земской бобыль»[74]. С признаками люда пришлого из верхних частей Поволжья встречаемся в Свияжске между стрельцами, среди которых изредка попадаются такие прозвища, как «Костромитин» или же «Нижегородец»[75].

Если теперь от города Свияжска обратимся к селам и деревням Троицкого монастыря в Свияжском уезде и сравним их состояние в 1646 году с тем, в каком они находились в конце XVI столетия, то мы найдем в них значительную перемену относительно числа дворов крестьянских и бобыльских. Но, разумеется, как прежде, так и теперь, не все монастырские поселения двигаются вперед с одинаковым успехом. И прежде мы видели, что поселки, основанные на плохой земле и при других малоблагоприятных условиях, развивались очень медленно сравнительно с теми, условия которых предоставляли поселенцам больше выгод. В настоящее время замечается то же, только с тем различием, что теперь, при более значительном промежутке времени, особенности эти выступают несколько резче.

В конце XVI столетия среди поселений Троицкого Свияжского монастыря находились три сельца. Этим сельцам естественно было за такой значительный промежуток времени стать селами, не смотря на разорение смутной эпохи. Действительно, такое превращение совершилось с двумя сельцами: с Услоном и с Кильдеевым, а Городище и через 50 лет осталось сельцом. Но рядом с развитием старых центров в монастырских поселениях за это время успели образоваться и выступили новые села, появившиеся по соседству и вероятно, не без содействия крестьянской общины села Нижнего Услона; в деревне Студенце в это время и бобыли еще были общие с селом[77]. Другой из новых центров образовался между монастырскими поселениями, находившимися на р. Бирле, притоке реки Свияги с правой стороны. Таким центром стала здесь деревня Селменцова, упоминаемая впервые в описи 1594 года, следовательно, как и Нижний Услон, принадлежавшая не к самым старым монастырским поселениям в Свияжском уезде. Таким образом, община деревни Селменцовой своею деятельностью успела при некоторых благоприятных условиях возвыситься над общинами иных, более старых поселков в здешних местах, и их деревня, переименованная в село Новое, стала центром, к которому тянуть другие монастырские поселения на р. Бирле. Состояние Нового села в 1646 году, быть может, условливавшееся отчасти уже его новым положением среди монастырских поселений, указывает нам на его значительное преимущество в это время. Между тем как в остальных деревнях, расположенных в этой местности и тянувших к Новому селу, количество крестьян ни в одной не достигает 30 дворов[78], – в Новом селе, при церкви с двором священника и монастырским двором, находится 69 дворов крестьянских и 28 дворов бобыльских; кроме того, в нем живет 6 человек захребетников, о которых говорится, что они «живут переходя по крестьянам, а своих дворов у них нет». Кроме старых поселков, тянувших к новому селу, мы встречаемся здесь с Новою деревнею и Новым починком[79], которые, быть может, явились результатом деятельности общины этого нового центра, поддерживаемого монастырем.

Обращаясь теперь к образу прежних центров Троицкого Свияжского монастыря, из которых двое стали селами, мы и у них встречаемся, вместе с приращением населения, с явлениями колонизационной деятельности; при этом энергия, обнаруженная селом Килдеевом, несколько выделяет его сравнительно с селом Большим Услоном. В каждом селе, кроме дворов причта при церкви, в настоящее время встречаем по монастырскому двору и по приказчичьему[80]. Но к селу Кильдееву, кроме деревни Федяевой, которая примыкала к нему в конце XVI ст., тянут теперь еще три новых починка, между тем как к селу Большому Услону, кроме прежнего поселения Печищи, ставшего, правда, значительною деревнею, в настоящее время примыкает лишь починок Долгушев[81]. Наконец, и в сельце Городище мы должны признать некоторый успех в развитии, если сравним его состояние в 1646 году с тем, в котором он был в конце XVI столетия: в нем при прежнем монастырском дворе, где живет дворник, мы находим уже не один, как это было прежде, а пять дворов крестьянских и три двора бобыльских; кроме того в нем живет три захребетника, о которых сказано: «живут в том же сельце по тем де крестьянским дворам». К сельцу Городищу в это же время примыкает лишь деревня Куземкина, состояние которой не показывает успешности ее роста за этот промежуток времени: в ней 7 дворов крестьянских и 1 дв. бобыльский[82]. Но слишком медленный рост сельца Городища и деревни Куземкиной не могут нас удивлять, ибо нам известны условия, с которыми надлежало бороться местному населению при его земледельческом занятии: высушить довольно обширное болото, отчасти покрытое и окруженное лесом, – для этого у тогдашнего крестьянина было слишком мало знаний и материальных средств; монастырь же, вероятно, находил мало выгод для себя затрачивать свои средства здесь в виду незначительной прибыли, в то время, как он мог в этой же стране, но только в иных местах, употребить их с огромным для себя барышом. Интересны для нас самые вопросы: когда появляются новые поселки в Свияжском уезде, с которыми мы встречаемся в сороковых годах XVII столетия, и в каких местах они первоначально основывались? к сожалению, отвечать определенно на первый вопрос мы не в состоянии, вследствие отсутствия прямых указаний, и должны пока довольствоваться указанием лишь того промежутка времени, в котором новые поселения могли возникнуть. Нам известно, что в 1619 году Московским правительством разослана была по городам окружная грамота, в которой сказано: «мы приговорили во все городы, которые не были в разоренье, послать писцов; а которые городы были от Московских людей или от Черкасс в разоренье и в те городы послать дозорщиков добрых», чтобы сделаны были описи «в правду»[83]. Эта общая перепись производилась до 1625 года. Но, так как большая часть книг, составленных в это время, сгорела в Москве в большой пожар 1625 г., то правительство распорядилось вновь переписать те земли, книги которых сгорели; эта перепись продолжалась до 1630 года, и составленные книги отосланы были в приказ. По этим книгам и стали собираться доходы с дворов; они действовали до 1646 и 1647 годов, когда составлены были новые описи и книги[84]. Так как в 1646 г. все вышеупомянутые починки и деревни уже встречаются в описях, то мы на основании выражения описи 1652 г. об них: «а в жалованной грамоте (монастырю) и в старых в писцовых и в дозорных книгах тех деревень и починков затем монастырем не написано»,[85] можем предположить, что вышеупомянутые деревни и починки возникли приблизительно между двадцатыми и сороковыми годами. Относительно второго вопроса мы в состоянии дать более обстоятельный ответ: из четырех деревень и четырех починков, появившихся вновь у Троицкого монастыря в Свияжском уезде, 4 поселка основаны были «на ключе», остальные на речках и реках. Кроме того об них о всех сказано: «а поставлены те деревни и починки после прежних писцов и дозорщиков на монастырском диком лесу»[86].

Не у одного лишь Троицкого монастыря в Свияжском уезде шло успешно дело колонизации, – Богородицкий монастырь нисколько не уступал ему в этом отношении. Мы уже видели, что Богородицекий монастырь в грамоте, поданной молодому царю, свидетельствует о разорении в смутное время ворами не одного только его хозяйственного средоточия, но и всех деревень, тянувших к нему: «и сельцо Исаково и деревни выжгли и крестьян побили»; последнее выражение вместе с другим — «а иные (крестьяне) разбрелись» — может вообще указывать нам на плохое состояние в то время монастырских вотчин; а так как в той же грамоте говорится об осаде и разорения ворами города Свияжска, то можно предположить, что и состояние подгородных монастырских слобод было не лучше. Обращаясь к сельцу Исакову в сороковых годах XVII ст., мы застаем его селом, где кроме прежнего монастырского двора, в котором живут дворник и монастырские работники, находится 67 дворов крестьянских и 29 дворов бобыльских[87]; при церкви, которая была и прежде, 3 двора, из которых в каждом живет особый священник; сверх того, особые дворы для дьячка и для пономаря[88]. Но не только село Исаково находилось в это время в таком состоянии, — тянувшие к нему деревни по своей людности производят большею частью тоже впечатление. Естественно было и монастырским слободам под Свияжском за это время, не только оправиться, но и увеличиться числом: между ними мы встречаем теперь одну новую, состояние которой по числу населения немного уступает старой слободе[89]. Несколько сел, которые прежде были деревнями, а также несколько новых «деревень—починков», встречающихся нам в описи сороковых годов Свияжского уезда, достаточно свидетельствуют о колонизационной деятельности здесь, как отдельных крестьянских общин так и самого Богородицкого монастыря, умевшего своим влиянием и средствами возбуждать и поддерживать энергию и дух предприимчивости в общинах, уже живших на монастырских землях или же вновь появившихся. Но, кроме того, и у Богородицкого монастыря, как это мы видели у Троицкого, встречаемся с новым селом, тремя деревнями и тремя деревнями-починками[90]; о которых говорится: «за Богородицким монастырем села и деревни и починки, а в жалованных грамотах и в выписях и в писцовых и в дозорных книгах тех сел и деревень и починков за тем монастырем не написано, потому что те села и деревни и починки поставлены вновь после прежних писцовых и дозорных на монастырском на вотчинниковом на диком поверстном лесу»[91].

Ознакомившись с колонизационною деятельностью монастырей в Свияжском уезде, вам теперь следует обратиться к обзору правительственной, деятельности здесь относительно населенных земель, которыми правительство распоряжалось в своих интересах. Земли эти, как уже сказано, розданы были Московским правительством в поместья служилым людям, обязанным нести за них службу по Свияжску. Выше замечено было также, что правительство, отдавая в поместья земли, не имело в то время наклонности сильно дробить их между служилыми людьми; напротив, в 1567 году можно заметить некоторое стремление соединять в одних руках поместье, которое до этого было за несколькими лицами[92]. Даже более населенные и обширные села, как Маркваши и Бурнашево Красное, имели очень ограниченное число помещиков. Совершенно иными представляются нам поместья служилых людей в 1646 году: в это время в деревнях средне-населенных можно довольно часто встретить трех или четырех помещиков. В поместьях же более населенных, каковыми в это время были село Бурнашево Красное или Жилецкая слобода, число помещиков было очень порядочное[93]. Принципа — дробить поместья на небольшие жеребья и раздавать их уездным служилым людям правительство VII столетия держалось не только относительно русских служилых людей, но и относительно служилых инородцев; так, например, в селе Архангельском, «что бывало Татарское Бурнашево» было испомещено 15 чел. служилых татар[94]; при чем здесь встречаются те же явления, которые мы видим в русских селах и деревнях, т. е. попадаются помещики с одним или двумя дворами крестьянскими, и бобыльские дворы преобладают над крестьянскими. Вместе с тем следует указать еще на одно явление, нередко повторяющееся в поместьях служилых людей этого времени — на встречающееся у них пустые крестьянские дворы, владетели которых отмечены в бегах; это, при небольшом большею частью количестве крестьянских и бобыльских дворов, находившихся во владении помещиков, невольно бросается в глаза. Хотя, необходимо упомянуть, пустые дворы попадаются в это время также и в монастырских вотчинах, но реже, чем в поместьях служилых людей. Подобный факт отчасти может указывать на тяжелое положение крестьянина у мелкопоместных служилых людей, которое в это время должно было увеличиться вследствие стеснений крестьян накануне отмены срочных годов и окончательного их закрепощения Уложением.

Но если в такой большой промежуток времени и на землях служилых людей можно заметить некоторое, иногда даже значительное, приращение населения[95], если и в их руках некоторые деревни, увеличившись, стали селами, если починки возникали и на их землях[96],—то все же необходимо признать, что деятельность служилых людей в Свияжском уезде относительно колонизации края далеко отстает от деятельности здесь монастырей. Обусловливается это, по всей вероятности, тем, что у служилых людей большей частью во владении были поместья, а у монастырей вотчины, следовательно мотивы к проявлению энергии у тех и у других были различны; кроме того, не без серьезного влияния должно было быть и то, что крестьянская община на землях служилых людей уже и теперь, по всей вероятности как впоследствии при Котошихине, не могла пользоваться тою долею свободы, которая ей была доступна в монастырских вотчинах; поэтому она не могла на землях первых выказать ту энергию и развить такую самодеятельность, как на монастырских землях.

В пятидесятых годах XVII столетия (1652 — 1653 гг.) произведена была новая опись Свияжскому уезду, и копия с этой писцовой книги сохранилась; поэтому мы можем видеть те изменения, которые произошли в некоторых отношениях за этот небольшой промежуток времени в селах и в деревнях Свияжского уезда. Но прежде, чем приступить к обозрению фактов народно-хозяйственной жизни, содержащихся в этом документе, мы должны указать на одну особенность, встреченную нами в нем, которая отличает его от других подобного рода актов. Эта особенность состоит в том, что большинство монастырских населенных земель Свияжского уезда — слободы, села и деревни — рассматриваются в этой писцовой книге двояко: сперва описываются населения, пахота и угодья на первоначальной или так сказать, основной земле, а затем говорится: «да в том же селе (или деревне) сверх дач примерено лишние земли», при чем на примерной земле указывается количество крестьянских и бобыльских дворов, сена и прочего, и наконец делается итог всему описанному, начинающийся обыкновенно словами: «обоего» — столько-то. Сопоставивши величину первоначальной или основной пахотной земли в селах и деревнях Троицкого Свияжского монастыря с пахотою, которая находилась в этих вотчинах в конце XVI столетия, мы заметили в общем их приблизительное совпадение[97]. Вследствие этого можно предположить, что здесь к основной пахоте отнесена та земля, на которой первоначально основалась крестьянская община и которая при этом отмерена была для ее первых членов. Кроме того, следует предположить, что члены первоначальной общины удержали отмежеванную им землю с угодьями для себя и для своих потомков, — новые же члены, явившиеся, быть может, после междуцарствия и селившиеся тут же, образовывали из себя по отношению к земле и угодьям новую общину. Таким образом, первоначальная крестьянская община на монастырских землях относительно своих угодий, особенно в пахотной земле, замкнулась, и пришлое население селится и разрастается на так называемой лишней примеренной земле. Когда же совершилось это разделение и впервые установлена была «примеренная земля» в монастырских поселениях Свияжского уезда, мы вследствие отсутствия прямых указаний решительно определить не можем. Но, если принять во внимание, что количество пахоты на основной земле большею частью приближается к величине пахоты, которую находим в монастырских поселениях уезда в конце XVI века, то можно предположить, что земля в селах и в деревнях монастырских Свияжского уезда стала «примеряться» лишь в первой описи XVII века, которая, вероятно, произведена была вскоре после междуцарствия, когда новое правительство с фискальною целью старалось привести в известность состояние населенных земель и платежную способность своих подданных. Нельзя ли предположить, что после экономического погрома смутного времени немногие уцелевшие члены крестьянских общин в отдельных селах и деревнях Троицкого и Богородицкого монастырей Свияжского уезда потребовали от них утверждения за собою и за своим потомством пахотной земли и угодий, которые они до эпохи смуты сообща обрабатывали и уже пользовались ими, выгораживая таким образом, как бы в награду себе и своим потомкам, произведения своего труда от новых пришельцев? Быть может, и монастыри с своей стороны, сознавая некоторую справедливость за подобными требованиями старых крестьянских общин, много потерпевших во время междуцарствия, согласились на это.

Выше мы уже говорили о том, что сохранились некоторые косвенные указания относительно того, что в 1614 г. из Москвы посланы были в Свияжский уезд служилые люди для описи; известно, что они для правительства составили книги, на которые оно впоследствии ссылается; быть может, в этих-то книгах сделана была впервые оговорка относительно этого предмета. Во всяком случае из описи Свияжского уезда 1652 года можно видеть, что в монастырских вотчинах в это время встречаются большею частью две разные общины, которые, хотя живут на одном месте, но владеют, по-видимому, отдельно пахотною землею и сенными покосами. Следует, впрочем, упомянуть, что и в поместьях, и в вотчинах служилых людей Свияжского уезда встречаемся в это время с примеренною землею; но здесь она, вследствие, быть может, крайней раздробленности поместий и незначительности примеренной земли, не имеет того значения в колонизации края, как в монастырских имениях.

Первое, что выделяется в писцовой книг половины XVII столетья, сравнительно с описью конца XVI столетия, это — малочисленность в большинстве монастырских вотчин крестьян и бобылей, живущих на первоначальной земле. По-видимому, погром смутного времени был так велик, что приращение населения посредством нарождения в продолжение нескольких поколений не могло сгладить той убыли, которую потерпели крестьянские общины на монастырских землях во время междуцарствия. Затем обращает на себя внимание большое количество населения на «примеренной лишней земле», сравнительно с числом поселенцев на первоначальной земле. Судя по увеличению населения на примеренной земле, прилив новых насельников на монастырских землях в Свижском уезде должен был быть довольно велик. Понятно, что этот прилив не мог быть одинаков во всех монастырских вотчинах: на бойких местах, как например, в Большом и Нижнем Услонах с некоторыми тянувшими к ним деревнями, равно как в селах: Новом, Исакове, и в иных пунктах, прилив был очень силен, — в других же местах он был гораздо слабее. Вместе с умножением населения на примеренной земле заметно и сильное увеличение здесь пахотной земли, которая при значительном умножении населения иногда в несколько раз превосходит пахоту на первоначальной земле[98].

Это явление в хозяйственной жизни общины обусловливается, по всей вероятности, тем, что луга могли быть с самого начала замечены первоначальными поселенцами на монастырских землях, которые тот час же обратили на них внимание, как на статью для себя чрезвычайно выгодную, особенно при трудности местами скоро увеличить свою пахоту. Не то должно было происходить впоследствии, когда новые сенокосы добывались либо очищением полян в лесных местах, либо высушиванием болотных пространств. Обе эти операции сопряжены с затратою довольно значительного труда, не лица, а целой общины; поэтому, сенокосы встречаются теперь в скромных размерах сравнительно с пахотою, которая могла постепенно увеличиваться работою отдельной семьи при небольшой поддержки со стороны. Увеличение пахотной земли сравнительно с сенокосом в этот период времени заметно и на церковной земле в селах служилых людей. В то время, как в XVI столетии для причта в селах Свияжского уезда отводилось обыкновенно 6 четей пахоты в каждом поле и 30 копен сена, в половине XVII столетия на землях служилых людей обычная величина церковной пахотной земли 16 четей в каждом поле и 20 копен сена; в монастырских селах в это время для причта отводится 20 четей пахотной земли и 30, реже 40 копен сена[99]. Повторяясь в частном хозяйстве, факт этот выделяется также и в общей сумме монастырских земель, которая помещена в конце описи землям Троицкого и Богородицкого монастырей Свияжского уезда[100]. Понятно, что кроме сенокосов, в XVII столетии должны были уменьшиться, сравнительно с прошлым, лесные пространства, особенно имея в виду значительное увеличение пахотной земли в этом по преимуществу лесистом уезде. И действительно, с пашенным лесом в нынешнее время мы встречаемся только в старом сельце Городище и при том в количестве лишь 89 четвертей в каждом из трех полей[101]. Следует указать еще на одну особенность в монастырских вотчинах половины XVII-го столетия, которая довольно резко отделяет их не только от XVI столетия, но и от современных вотчин и поместий служилых людей в Свияжском уезде: у монастырей, кроме одной пустоши Богородицкого монастыря, совершенно не упоминается о перелогах и зарослях, что может свидетельствовать об успешной хозяйственной деятельности крестьянских общин на монастырских вотчинных землях. Сопоставляя в частностях описание монастырских вотчин Свияжского уезда половины XVII столетия с описаниями их конца XVI века и сороковых годов XVII-го столетия, мы должны отметить некоторые замеченные нами изменения, как в свойствах почвы местами, так и в хозяйственной жизни вотчин и крестьянских общин.

Благодаря увеличению пахотной земли, уменьшению лесов, иссушению местами болот, число ключей и источников должно значительно уменьшиться, вследствие чего количество влаги и стремительность течения воды в небольших речках должны были в некоторых местах уменьшиться. Как результат этого, мы находим, что в половине XVII столетия исчезли многие небольшие водяные мельницы, которые именуются «меленки колотовки». Так, например, в конце XVI века под деревней Агишево, Улянково тож, что лежала на р. Берле, находились «3 меленки колотовки крестьянские»; под починком Корноуховским, бывшим на этой же речке стояли «на ручью 3 крестьянские меленки колотовки»[102],—со всеми ими мы уже не встречаемся в описях половины XVII столетия. Но за то вместо маленьких мельниц мы видим в это время новые, большие мельницы, назначение которых было удовлетворять увеличившейся потребности вследствие умножения населения в монастырских вотчинах. Так, в вотчинах Троице-Сергиева монастыря вместо одной мельницы «Большое колесо», которую мы встречали в XVI столетии, теперь находим 4 мельницы «Большое колесо» и одну «меленку колотовку»; на землях Богородицкого монастыря вместо одной мельницы «Большое колесо» находим в настоящее время 3 мельницы «Большое колесо», да 2 «меленки колотовки»[103]. С уменьшением влаги исчезли местами препятствия к улучшению почвы и к увеличению ее производительности. Так, мы знаем, что подле сельца Городища лежало большое болото; что у деревни Куземкиной, тянувшей к этому сельцу, находилось «в пашне болотце», нам известно также, что в сельце Городище с самого начала была монастырская запашка на 25 четях в каждом поле, кронме крестьянской; в деревне Куземкиной крестьянской пашни числилось 6 четей, или 3 десятины, — вся здешняя земля в конце XVI столетия, как мы уже зпаем, получила наименование «худой земли». Но настойчивый труд небольшой крестьянской общины, поддерживаемой, вероятно, монастырем, достиг в течение полустолетия того, что пашенная земля сельца Городища и деревни Куземкиной стала наконец «доброю землею»[104]. Среди сел Троицкого Свияжского монастыря на р. Берле, где главным местом его хозяйственной деятельности было село Новое, в настоящее время встречаемся с новым селом, которым стала «деревня Агишево, Улянково тож». Но состояние села Агишева в 1652, году, сравнительно с его прежним состоянием, указывает нам на довольно медленное развитие этого пункта, в соответствии с чем, по всей вероятности, было и его значение среди монастырских сел; в нем не упоминается даже о монастырском дворе, в котором жил представитель монастырского хозяйства[105]. Как в селе Агишеве, так и в других селах и деревнях Троицкого и Богородицкого монастырей Свияжского уезда., прогресс за настоящий промежуток времени (1646—1652 гг.) состоял не столько в прибытии новых членов, сколько в переходе бобылей или соседей в число крестьян[106].

Обозревая поместья и вотчины служилых людей Свияжского уезда, каковыми они нам являются по описи 1652 г., мы должны признать в хозяйственном отношении гораздо большую удовлетворительность за вотчинами. По всей вероятности, это обусловливается тем, что вотчина по своему типу приближалась к собственности, вследствие чего пользовалась со сторона владельца лучшею хозяйственною деятельностью, чем поместье, в прочных отношениях которого к своему потомству владелец не так мог быть уверен. Вследствие этого встречаемся с таким, например, фактом: служилый человек владеет жеребьями в четырех разных местах при чем в двух он владеет ими как помещик, а в двух как вотчинник, — и мы видим, что вотчинные жеребья лица, по составу своего населения, находятся в удовлетворительном состоянии в то время, как поместные жеребья в самом жалком положении, — обстоятельство, достойное тем большего внимания, что за шесть лет до этого состояние одного из поместных жеребьев, бывшего и тогда за тем же лицом, находилось в удовлетворительном состоянии[107]. Кроме того, не могло не отзываться ущербом на вотчинах и на поместьях сильное их дробление на небольшие жеребья, которые были раскинуты в разных местах, вследствие чего хозяйственная деятельность служилого человека должна была до необходимости разбрасываться. В таких случаях помещику и вотчиннику трудно было уследить за всеми злоупотреблениями не только по управлению, но и по суду, ибо в настоящее время, по всей вероятности, начало становиться достоянием действительной жизни упоминаемое Котошихиным: «помещики и вотчинники ведают и судят своих крестьян во всяких их крестьянских делах, кроме разбойных и иных воровских делах»[108]. Вследствие, вероятно, разбросанности поместных и вотчинных жеребьев, встречается нередко, что во дворе помещика или вотчинника на жеребьи живет не сам он, а его крестьянин, иногда же вместо двора помещика обозначен двор приказчиков[109]. Самая дробимость сел и деревень на жеребья с 1646 года не уменьшалась а большей частью увеличивалась[110].

Как результат подобных условий, является запущенность хозяйств в поместьях, что замечается не только в запустении крестьянских и бобыльских дворов, но также в пустошах, в перелогах и в пашне, о которой говорится: «лесом поросло». И подобные факты большею частью являются не последствием истощения земли, потому что о некоторых пустошах прямо сказано: «а в ней пашни и перелогу и лесом поросло добрые земли» столько-то; но самую подобную пустошь с незначительным количеством пахоты и сенокоса находим во владении двух помещиков, так что ни один не был серьезно заинтересован здесь, ибо у них иногда находились в других местах боле значительные, не запущенные жеребья[111]. Но и в поместьях служилых людей, как в в монастырских вотчинах, за настоящий промежуток времени (6 лет), можно не редко заметить в населении переход из бобылей в крестьяне, что отчасти, быть можете указывает на увеличение зажиточности в пришлом населении Свияжского уезда, которое селилось здесь на землях служилых людей[112]. Наконец, рассматривая в целом земли служилых людей Свияжского уезда в отношении населенности, пахоты и сенокоса, и сопоставляя их нынешнее состояние во всех этих отношениях с их состоянием в шестидесятых годах XVI столетия, мы должны признать в них большею частью незначительный прогресс, даже в починках, которые стали пустошами, количество запущенной пахоты и сенокоса более, чем было в них прежде. Но, сопоставляя хозяйственное состояние земель служилых людей в Свияжском уезде в половине XVII ст. с таковым же состоянием монастырских земель, мы не можем не признать их часто запущенными, находящимися в печальном положении. Это, по всей вероятности, обусловливается тем, что крестьянская община на землях служилых людей, даже в больших и людных селах, обыкновенно делима была системою поместных жеребьев на отдельные, иногда незначительная доли[113], вследствие чего, понятно, она не могла проявлять своей энергии надлежащим образом. При разнообразии характеров служилых людей, их интересов, столкновений единичных самолюбий, при том влиянии, которое они, как землевладельцы, должны были иметь в общине через своих крестьян и бобылей, — нельзя было ожидать серьезного проявления самодеятельности даже и в многочисленной крестьянской общине. К этому следует прибавить значительную экономическую зависимость отдельных членов крестьянской общины от своих помещиков и вотчинников, которые в настоящее время, по словам современника, «подати свои на крестьян своих кладут сами, сколько с кого что взять»; при этом ограничение землевладельческого произвола было крайне неопределенно: оно, по словам того же современника, состояло лишь в том, чтобы «подати с них (крестьян помещичьих и вотчинничьих) имати по силе, с кого что можно взять». Хотя тот же автор и говорит далее, что от царя в жалованных грамотах служилым людям обыкновенно писалось чтобы помещики и вотчинники со своих крестьян не брали «через силу, чтобы тем мужикам своих из поместий и из вотчин не разогнать»[114], грозя в таком случае отнятием поместья или вотчины от владельца, — но нередко в это время попадающиеся пустые поместья-жеребья свидетельствуют, что подобной угрозы служилые люди не особенно боялись; быть может, это обусловливалось тем, что и правительству не было выгоды брать себе пустое поместье от служилого человека. Впрочем, и самое наказание служилого человека отобранием пустого поместья было для него проблематическим, ибо этим он не только избавлялся от тягости владеть запустелым жеребьем, но кроме того мог почитать себя освобожденным от некоторых своих обязанностей пред правительством, которые он нес, как владелец известного жеребья-поместья, которое запустело.

Если в заключение взглянем на земли, непосредственно примыкавшие к средоточию уездной жизни, к городу Свияжску, то и здесь заметим те же явления, только сосредоточенные на небольшом пространстве. Как в селах и деревнях Свияжских монастырей, так в поместьях и вотчинах служилых людей, в подгородном стану встречаемся с «примеренною лишнею землею», на которой расположены крестьяне и бобыли; но и здесь количество пахотной земли и число крестьянских дворов в монастырских селах и деревнях превосходят значительно пахоту и дворы крестьянские в поместьях и вотчинах служилых людей. Это вместе с пустошами и перелогами, которые встречаются у последних, подтверждает высказанное прежде мнение о неудовлетворительном хозяйственном состоянии земель служилых людей сравнительно с землями монастырскими в Свияжском уезде в половине XVII столетия[115]. Затем в подгородном же стану, вероятно, вследствие более нормального состояния в монастырских вотчинах крестьянских общин, встречаемся и с монастырскою колонизациею, выразившеюся здесь в первой половине XVII-го столетия столь же наглядно, как и в других местах уезда. За обоими монастырями в подгородном стану числиться отдельно: «село да 10 деревень, да 4 починка, а в даче и в книгах того села и деревень и починков за теми монастыри не написано, а поставлены они после прежних писцов и дозорщиков на монастырском на диком лесу»[116].

Тетюшский уезд, подобно иным Поволжскими уездам, был посещаем в смутное время воровскими шайками; поэтому Казанские воеводы считали необходимым посылать служилых людей на ряду с другими Поволжскими городами и «под Тетюши»[117]. Но мы могли видеть уже по заселенно чувашской деревни Пролей-Каша, что в смутное время некоторые люди уходили в Тетюшский уезд из других Поволжских уездов и селились здесь на пустых и удобных местах, спасаясь от бурь междуцарствия. Судя по быстрому росту населения в деревне Пролей-Каша и в селе Федоровском, следует предположить, что небольшой Тетюшский уезд мог скоро восстановить убыль своего населения и оправиться от разорения эпохи смут. Чем же, однако, обусловливается сильное движение населения в Тетюшский уезд? По всей вероятности, обилие свободной плодородной земли и всякого рода угодий влекло сюда как предприимчивого русского человека, так и инородца. Некоторые факты, с которыми мы встречаемся в поселениях Тетюшского уезда в начале царствования Михаила Федоровича, могут подкрепить высказанное предположение. Спустя год после описи деревни Пролей-Каша, население ее осложняется новым пришлым элементом, сообщившим ей новый характер. В 1619 году в дозорных Тетюшских книгах эта деревня именуется уже не просто чувашскою, а «чувашскою и латышскою»; в другой раз здесь же при упоминовении о Крестовом озере, которым, как было сказано, прежде владели из оброка Чуваши деревни Пролей-Каша, говорится, что этим озером «владеют Пролей-Кашинские Латыши и Чуваша»[118]. Отсюда можно вывести, что вряд ли это был один или два Латыша, попавшие случайно в чувашскую деревню; по всей вероятности, их было более, ибо иначе трудно допустить ту общую окраску значительной чувашской деревни, которую делают служилые люди, Тетюшские старожилы, называя ее «чувашскою и латышскою». О чрезвычайном изобилии угодий в здешних местах может отчасти свидетельствовать следующее: Мордва деревни Кулунчи, тянувшая к селу Федоровскому, владела в это время «сенными покосы без дачи на диком поле по татарскому городищу и за городище» на 15 верст; сами крестьяне дворцового села Федоровскаго, «что под Тетюшами, владеют сенными покосы на диком поле до р. Брусянки, а от Брусянки до старого татарского городища без дачи на 15 верст и большие в длину»[119].

Само село Федоровское своим состоянием в 1619 году сравнительно с тем, каким оно было не только на рубеже между XVI и XVII веками, но даже за три года перед этим, может свидетельствовать о значительной энергии, с которою земледельческое население России стремилось в страну, где начиналась полоса чернозема[120]. Сильно увеличившаяся пахота в селе Федоровском вместе с прибылым населением в нем самом и в починках, примыкавших к нему, доказывает наглядным образом, что русские люди и инородцы скоро оценили земледельческие преимущества здешней почвы сравнительно с супесью и суглинком коренной России и верхового Поволжья[121]. В конце сороковых годов крестьянская община дворцового села Федоровского вместе с общинами деревень, тянувших к нему, как к своему центру, переселены были на Симбирскую черту. Но большое количество пахотной земли, уже обработанной ими и оставленной, нагляднее всего свидетельствует об их культурной деятельности в Тетюшском уезде[122]. Вследствие такого наплыва переселенцев в Тетюшский уезд в более населенных его местах насельники пользуются уже не одними, хорошими землями, а обращаются и к таким, на которые они вначале, по всей вероятности, не обращали внимания. Так, мы знаем, что во второй половине XVI столетия (1574 года) служилому человеку Тетюшского уезда Качалу Жукову отделено было под городом но речке Имелне селище старое, под двор, под огород и под гуменное место, при чем в грамоте сказано: «а к тому усадищу отмерено пашни от речки от Имелни поляна, что была Нагайские станы, промежу лесом и желтым болотом до городовые межи… дикова поля на 25 четей» в каждом из трех полей, и сена около пашни на 65 десятин. В двадцатых годах XVII столетия за Иваном Жуковым «под Тетюшами» значится уже «починок на Желтом болоте»[123]. Таким образом утилизуется под городом земля, мало пригодная для поселения, вследствие умножившегося населения и сравнительно большей безопасности, которою по всей вероятности, пользовалось население подгородных земель в этих окраинных местах.

В селе Федоровском Тетюшского уезда вместе с тянувшими к нему русскими и инородческими починками мы встречаемся с значительными перелогами и зарослями, не смотря на то, что пришлое население, по-видимому, селится здесь впервые и с энергию занимается земледелием. Это обстоятельство, в соединении с постоянно прибывающим контингентом новых переселенцев, которые, поступивши в вотчину, стремились обыкновенно обратиться поскорее к исконному и привычному своему занятию зеяледлием, должно было, по-видимому, исключить возможность существования в здешних местах зарослей и перелогов. Но несомненность существования в Тетюшском уезде подобных явлений заставляет нас усомниться в том, чтоб появляющиеся в XVII столетии переселенцы были здесь первыми насельниками, которые обрабатывали впервые почву. По всей вероятности, и прежде здесь существовали поселения, жители которых занимались земледелием; но потом эти поселки исчезли, а нивы их заросли лесом; и стали один из них зарослями, а другие перелогами. Аналогические этому явления в Тетюшском уезде, о которых будем говорить впоследствии, отчасти могут подкрепить высказанное здесь мнение.

Благоприятные условия для земледелия, о которых речь была выше, искони существовали и могли к себе привлекать переселенцев из верхового Поволжья и других мест. Но рядом с благодатною почвою и богатыми угодьями поселенцев в этих, уже совершенно окраинных местах, искони же встречался с кочевыми обитателями соседних степей, которые всегда стремились поживиться плодами трудов окраинного населения. Русское правительство после присоединения этих земель обратило свое внимание на это обстоятельство. Сторожи, учрежденные в здешних местах для наблюдения за появлением неприятеля в степи, а потом засека, устроенная в лесу, были правительственными мерами для защиты населения здешней окраины. Вековой лес, тянувшийся на большое пространство, примыкая одной стороной к реке Свияге, и сам по себе мог служить некоторой защитой против конного неприятеля; но правительство распорядилось еще устроить в нем засеку, к которой окрестные жителя обязаны были в XVII столетии высылать с 10 дворов по человеку «с пищалями, с саблями и со всяким боем»[124]. Но само собою понятно, что рядом с мерами безопасности, которые предпринимались правительством в здешних местах должно было умножиться население и его благосостояние долженствовало увеличиваться; с этим вместе возрастала приманка и должна была разгораться хищность обитателя степи, который выжидал лишь наступления благопритного для него времени и обстоятельств. Мы видели уже, как кочевники старались воспользоваться, смутным временем для своих целей и как они стремились вместе с Заруцким поддержать и продлить на Руси междуцарствие, столь для них выгодное. Кроме того, вследствие умножения в Тетюшском уезде земледельческого населения, в нем должен был уменьшиться лес, задерживавший собой кочевого неприятеля во время его вторжения[125]. Действительно, старый черный Тетюшский лес с засекою, тянувшийся прежде на 10 верст в длину и на 8 поперек, в конце сороковых годов простирался лишь на 6 верст в длину и на три поперек[126]. При таких условиях старые меры должны были стать менее действительны для окраинного населения Тетюшского уезда. Отдельные факты, встречаемые лишь в памятниках сороковых годов, но совершившиеся, по всей вероятности, раньше, подтверждают только что высказанное. Нам уже известно[127], что в конце XVI столетия на юге от Тетюш появился пустынный монастырь, которому пожалована была «пониже монастыря на речке Черемше пустошь, Атары», — при чем прибавлено: «и черному священнику Ионе и старцу Нилу с братьею на той пустоши пашня пахати и сено косити и всякими угодьи владети»[128]. А в конце сороковых годов XVII столетия в писцовой книге написано: «Покровского монастыря, что в городе Тетюшех… что наперед сего была пустыня в Нижних Тетюшах, на Тетюшской же стороне, вниз реки Волги на берегу… реки Волги пустошь что была того монастыря деревня Атары под горами и под старым Тетюшским лесом на речке на Черемше… а на той пустоши старые селища, а по сказке того монастыря крестьяне были деревни — монастырской и крестьянские дворы, и те дворы от войны запустели… и пашенные земли перелогом и лесом поросли»[129]. Вследствие такого положения дел на здешней окраине, мы в сороковых годах XVII столетия уже встречаемся с новыми мерами со сторона правительства, назначенными для защиты окраинного населения[130]. С левой стороны Свияги на речке Карле, которая текла в пределах Свияжского уезда, основана была слобода, состоявшая из «полковых казаков», числом около 200 человек; назначение этих служилых людей, поселенных в слободе, вероятно, состояло в охранении и защите окраинного населения; за свою службу они получили по тогдашнему обыкновению пахоту и другие угодья в достаточном количестве. Своими прозвищами Карлинские полковые казаки свидетельствуют о своем сбродном характере, при чем главный контингент их представило Поволжье[131]. С правой стороны р. Свияги, на притоке ее около Тетюшской засеки, построен острожек, который от речки Килни, у которой стоял, получил название Карлинского острожка; «поставлен» он был здесь собственно «для приходу воинских людей», т. е. для защиты окраины от неприятельского вторжения[132].

Трудно сказать, на сколько последние меры в соединении с прежними доставляли надежную защиту окраинному населению правой стороны Поволжья. Но если принять во внимание отрывочность и даже некоторую случайность таких мер, как основание в одном месте казачьей слободы, а в другом постройку острожка; если вспомнить, что засеку охраняли крестьяне и бобыли, о которых их землевладельцы свидетельствуют правительству, что они «люди пахотные, а не служилые, и им-де то дело (охранение и защита засеки) не за обычай»[133], — если, говорю, принять все это во внимание, то нельзя не усомниться в действительности таких мер для защиты пограничного населения. Ненадежность подобных мер в сороковых годах XVII столетия должна была стать ясна и для самого правительства, потому что на окраине же, но только в другом месте, оно получило возможность оценить в это время действительность иной меры для защиты пограничного населения от вторжений кочевников.

В 1636 году московское правительство распорядилось для защиты Рязанских, Шацких и мещерских окраинных мест от «воинских людей» поставить в поле город, которым бы можно было в этих местах «войну от Татар отнять». Вследствие этого «на лесном Воронеже поставлен город Козлов», в котором были «устроены стрельцы и казаки и всякие жилецкие люди»; «да от Козлова же в Шацкой же стороне… на 12 верст учинен земляной вал, а по тому земляному валу поставлены три городки земляные с башнями… да в том же году для береженья от Крымских и от Ногайских людей… на поле на р. Цне поставлен город Тамбов, а в нем устроены всякие служилые люди; да от Тамбова к Козлову городу к земляному валу учинены надолбы; за Шацким же от поля на реке на Ломове поставлены два города Ломовы — Верхней и Нижней… и теми новыми, городы и крепостьми в Ряжских, Рязанских и в Шатцких во всех местах татарская война от приходов укреплена. Затем говорится о попытке неприятеля в 1637 году вторгнуться внутрь России; но воеводы, сказано, из этих городков не пропустили неприятеля, почему, по примеру уже выстроенных городков, правительство намерено построить подобные же укрепления и в других местах на юге и юго-востоке, «чтобы теми городами и острогами от крымских, от ногайских и от азовских людей… во всех украинских городах войну отнять»[134]. Быть может, в Москве уже в это время зародилась мысль о постройке укрепленной черты для защиты правой стороны Поволжья, — мысль осуществившаяся лишь чрез 10 лет в виде Симбирской черты. Делаю это предположение потому, что правительство, по-видимому, теперь уже убедилось в более серьезной действительности этой, хотя и дорого стоящей, меры, сравнительно с прежде практиковавшимися.

Во всяком случае несомненно, что лишь в 1648 году открылись работы, по сооружению укрепленной Симбирской черты, получившей свое наименование от вновь построенного города у реки Волги, от которого черта это непосредственно зачиналась; город же свое название наследовал от живописного урочища, на котором он был построен, где, как предполагают некоторые, и прежде находилось болгарское или татарское поселение с тем же названием[135]. Выстроен был город Симбирск по приказу правительства боярином и оружейничим Богданом Матвеевичем Хитрово с товарищи. Для постройки города и укреплений, примыкавших к нему, вызваны были «посошные люди низовых городов, с русских — с 5 дворов, а с ясашных — с 3 дворов по человеку»[136].

Укреплен был город Симбирск по всем правилам военного искусства того времени. Кремль, главнейшая его часть, занимал самое возвышенное место; за ним следовал «острог», заключавший в себе посады и обведенный рвом и тыном. От нового города начиналась укрепленная черта, которая была ведена в юго-западном направлении. Черта состояла из непрерывного вала со рвом, увенчанным деревянным тыном. В лесных местах вал прерывался засекою, устроенною через весь лес, а в других местах особыми укреплениями, которые назывались острогами и острожками, со стенами и рвами вокруг и с башнями по углам и в середине стен. Всех острогов от Симбирска до Инсара позднее было восемь[137]. Симбирская черта с укреплениями строилась в продолжение шести лет, — «работных людей у валового острожного дела было до 1654 года во всякое лето по 3326 и по 4898 человек»[138]. Последнее из значительных укреплений, которым Симбирская черта заканчивалась на юго-западе, был Инсарский острог; впрочем укрепленная черта продолжалась и за Инсаром в юго-западном направлении и примыкала к Нижне-Ломовской черте, которая уже входила в состав другой укрепленной черты, упомянутой выше[139]. Работы на черте открылись одновременно в разных местах.

Мы знаем, например, что кроме города Симбирска, в 1648 году построен был и город острог Инсар с частью своей черты, которая упоминается в этом же году[140]. Как для построения города Симбирска, острогов и острожков на черте, так и для заселения этих укреплений воинскими людьми. Московское правительство обращалось прежде всего к ближайшим местам и затем уже к более далеким от черты. Так, нам известно, что все население большого села Федоровского, вместе с жителями некоторых поселений, тянувших к этому селу, находившемуся недалеко от Тетюшской засеки, переведено было на; Симбирскую черту[141]. Все военное население Килнинского острожка вместе с полковыми казаками Карлинской слободы переселено было также на Симбирскую черту[142]. Для заселения города Инсара взято было в 1647 году 300 служб[143] из ближайшего к нему города Темникова; в то же время «построено» было столько же служб под названием казаков до Инсарской черты в засечных крепостях и слободах. Для этого взяты были люди не только из окрестных селений города Темникова, но и из окрестностей самого Инсара. «Некоторые селения были даже сполна перевезены на Инсарскую черту, где на новых метах жители их устроены была дворами и наделены пашней и другими угодьями с обязанностями служилых людей. Причина такого перемещения целых селений заключалась, как говорится в актах, в том, что они беспрерывно разорялись Ногайцами… Внутренняя сторона за Инсарскою чертою получила название Русской и была причислена вместе с самим городом Инсаром к Руси, а сторона, оставшаяся вне черты, стала называться Ногайское Крымской или степной»[144]. В слободах и острожках на черте для надобности службы водворялись из ближайших и отдаленных мест безразлично как русские, так и инородцы.

Так, по словам одной грамоты, «как построен город Корсун и Корсунская черта, и в то время переведены в Корсун из Алаторского уезда станишные мурзы для вестей от приходу воинских людей», при чем десяти из них впоследствии было поручено «быть в Корсуне в дозорщиках»[145], затем на черту около Инсара переведена Мордва с тяглых жеребьев из разных селений Темниковского уезда и приверстана в казачью службу за городом Инсаром в направлении к Нижнему Ломову; с Крымской стороны из-за валу тоже переведена была Мордва на черту и поселена выше Инсара в направлении к Саранску[146]. Кроме того, нам известно что некоторые Татары из деревень Свияжского уезда переведены были в это время «в государеву конную службу по городу Симбирску в слободу Елховку на вечное житье»[147]. Из Тетюш по указу государя переведены были в 1649 году 50 человек Днепровских казаков вместе с их атаманом «в новый Симбирский город на вечное житье»[148].

В том же году из Лаишева[149] переведено было 40 человек конных казаков в Симбирский уезд в слободу Лебяжью[150]. Наконец есть известие, что из города Арска [151] в 1649 году переведены были по указу государя в конные казаки 50 человек на Симбирскую черту в Юшанск [152], вблизи которого они основали Арскую слободу[153]. Но русское правительство половины XVII века сооружая Симбирскую черту для защиты своего окраинного населения, имело большую нужду в людях для заселения воздвигаемой черты; при недостатке таковых в своих городах и в дворцовых имениях оно без стеснения брало людей с частных земель и водворяло их на черте. Так, мы знаем, что 57 дворов бобылей были взяты в 1648 г. у Спасского монастыря и переведены «с монастырских выгонных земель в Воронцовскую и в Таганскую и в иные слободы, в тягло и в посаде»; гораздо позднее (в конце XVII столетия) и в другое уже царствование был вознагражден Спасский монастырь за материальный ущерб, причиненный ему этим отнятием[154]. Все люди, выселяемые в города, остроги, острожки и слободы по Симбирской черте как и Инсарское, вероятно, получали деньги на дворовое строение; кроме того, им всем на новом месте, «отмерено на пашню земли и сенные покосы и всякие угодья», смотря по званию, которым обладал тот или другой из них[155]; при этом земля отмеривалась не только наличным членам общины, но иногда отводилась также «на прибавочных людей», т. е. тем, которые еще должны будут прибыть впоследствии.[156] Пахотная земля и угодья отводились не всегда близко черты, а иногда довольно далеко, так что, например, Корсунские казаки впоследствии жалуются правительству, что «они за дальними полями лошадей перемучили и оскудали; чтоб их из Корсуни на те их отводные поля выпустить и дворами дозволить построиться на речке Потьме»[157].

Вследствие отдаленности пахотных земель от места жительства служилых людей, они иногда совершенно отказывались пользоваться отведенною землею, — обстоятельство бывавшее поводом к появлению на подобной земле нового поселения. Так именно случилось с другою группою казаков, водворенных в городе Корсуне строителем его, воеводою Борисом Приклонским. Он отвел Корсунским казакам, пятидесятнику Ортюшке Тарасову с товарищи, на пашню земли и сенных покосов в десяти верстах от города, на реке Вердивасской. По словам грамоты, «Корсунские казаки с того Борисова отвода на той земле пашни не пахали и лежала впусте многое время». Впоследствии, когда воеводою в Корсуне был Савелий Скрипицын, то он утилизировал эту землю, «прибрав от отцов детей, от братья братьев и от дядей племянникова и на той казачьей земли построил вновь Вердивасскую слободу и на пашню земли и сеенные покосы отвел»[158]. Вал и засечная крепости должны были не только впоследствии, но и вначале охраняться караульными, расставленными по близости друг от друга («сторожи частые»). Для таких караулов назначалось потребное число служилых людей из русских или же инородцев, получавших здесь землю, которым исключительно вменялась в обязанность эта служба: они отправляли ее, переменяясь между собою на заранее указанных им местах [159]. Назначение вновь построенной Симбирской черты, состоявшей из вала со рвом, засек, острожков и острогов, то же по всей вероятности, с самого начала состояло в наблюдении городских и острожных воевод на черте за тем, «чтоб воинские люди к Симбирску и к… Симбирской черте на русские и на мордовские деревни безвестно не пришли и дурна какого не учинили и уездных людей не повоевали и не побили и в полон не поймали» [160].

Сверх того, в местах степных по черт учреждены были подъезды, станы и сторожи. «В подъезд посылались служилые люди из города за приписанную к нему черту, в степь, для «проведывания вестей про неприятельских воинских людей». Иногда отправляема была с тою же целью станица, т. е. несколько человек вместе. Место, где она обыкновенно останавливались для собирания сведений, называлось станом, или также станицей, отчего и самые служилые люди назывались станичниками. Напротив, сторожи были такие пункты иди возвышенные места где постоянно находились сторожа, наблюдавшие за всем, что происходило в степи. Известно, что такие сторожи были расставлены не в дальнем расстоянии один от другого, так что вести о неприятелях передавались в город чрезвычайно скоро посредством извещения ими друг друга, а ближайшим к городу сторожем самого городского начальства. Такие вести… сообщались тотчас в другие города, в которые назначено было правительством. Подобные сообщения производились через вестовщиков, нарочно для того приставленных» [161].

ГЛАВА II

Казанский уезд, его сходство и отличие от Свияжского уезда. Правительственные меры для защиты Казанского уезда в конце XVI века и колонизация его в это время и в начале XVII столетия. Распространение христианства между инородцами в первой четверти XVII века и хозяйственное состояние их земель в это время. Поселения в Казанском уезде около половины XVII столетия и его колонизация в это время. Закамские земли в конце XVI и в первой половине XVII веков. Калмыки в Поволжье. Сооружения на Закамской черте и заселение ее. Положение крестьян в Казанском и Свияжском уездах в первой половине XVII ст.

Казанский уезд после утверждения в нем русской власти, при водворении здесь пришлого русского населения, находился отчасти в том же положении, в каком был и Свияжский уезд. Поэтому некоторые хозяйственно-колонизационные явления, с которыми мы познакомились уже в Свияжском уезде, встречаются нам и в Казанском уезде, лежавшем на левой, луговой стороне Волге. Казанский уезд, как и Свияжский, покрыт был большей частью огромными лесами, по которыми в разнообразном направлении текли разной величины реки. Вследствие этого и здесь поселенцы большею частью предпочитали вначале селиться на пустошах, которых в Казанском уезде даже было больше, чем в Свияжском, ибо прежде он был гораздо населеннее последнего. Таким образом значительные пространства перелогов и зарослей при сравнительно небольшом пространстве пахоты, вместе с обширными лесными и сенокосными угодьями составляют и в Казанском уезде явление, часто повторяющееся [162]. Но Казанский уезд, имея в некоторых отношениях сходство с Свияжским, в других не мало от него различается. Казанский уезд, говоря вообще, обнимает собой земли луговой стороны р. Волги; пространством своим он гораздо обширнее Свияжского; земли, входившие в его состав, орошались следующими реками: Илетью и Казанком, впадавшими в Волгу, и Миошею, притоком р. Камы. С одной стороны Казанский уезд соприкасался с Волгою, а с двух других—граничил Камою и Вяткою. В Казанский уезд с самого начала входил Лаишевский острожек на р. Каме; в нему же принадлежал пригород Арск на р. Казанке и пригород Алат на одном из притоков р. Илети. В соответствии с более обширным пространством Казанского уезда, и земли его по свойствам своим были разнообразные, чем земли Свияжского уезда: около Камы встречаемся с полосою чернозема [163], между тем как в области среднего течения реки Витки, почва с самого начала не отличалась плодородием. Наконец, особенность Казанского уезда, имевшая не маловажные следствия для его населения заключалась в том, что он довольно значительною своею частью примыкал непосредственно к р. Каме, за которою тянулись безграничный пространства, свободныя в тогдашнее время от оседлого населения; здесь начиналось царство кочевых народов, признававших, правда, авторитет русской власти, но в то же время не стеснявших себя в нападении и грабеже русского окраиного населения. Вследствие подобного соседства и опасностей, с которыми оно было сопряжено для населения Казанского уезда, русское правительство вскоре после завоевания Казани занялось вопросом о защите своих подданных от кочевых обитателей степи. Прежде всего оно обратило внимание на те места по р. Каме, которыми Ногайцы пользовались для перехода с левой, низменной, стороны на правую, нагорную. В одном таком пункте построен был Лаишевский острог или город, а другой—Анатошский перевоз—поручено было стеречь крестьянам ближайшей деревни, названной сторожевою; за эту службу им дана была пахотная земля и угодья[164]. Последняя мера в глазах правительства, по всей вероятности, была лишь временной, потому что в конце XVI века в этих метах мы застаем построенными два острога, из которых одна находился на правом берегу Камы, а другой подле на речке Бетке, впадающей тут же в р. Каму. Оба острога были деревянные и имели по пяти башен с тремя острожными воротами. Относительно того, на сколько эти остроги достигали цели, ради которой они были воздвигнуты, мы можем отчасти догадываться по довольно значительному населению, находимому в здешних метах в конце XVI столетия. Около острога, что на берегу Камы, раскинулась большая слобода, получившая наименование «Рыбной»—от промысла, которым занимались ее жители. О выгодах этого занятия в здешних местах и о зажиточности населения слободы может свидетельствовать не только величина оброка, платимого отдельными членами этой общины, но также и то, что церковь, с теплою трапезою, с образами, книгами и медными колоколами, означена как «сооружение и строение мирское»; церковной пашни не было,— священник и клир жили приходом.

В слободе находилось 69 дворов крестьянских оброчных, плативших «в государеву казну за рыбу 4:9 рублей, 26 алтын, 4 деньги»; в этой же слободе было семь лавок, которыми владете ли торговали «безоброчно». Некоторые крестьяне—13 человек— составила из себя особую общину и сверх рыбной ловли, занялись еще пахотою, по так как здешняя земля покрыта была лесом, то они стали се расчищать и в конце столетия о них сказано «пашут своей росчисти 32 чети в поле, а в дву потому ж безоброчно до государева указу». Рыбная слобода была дворцовою и в ней находилось «государево садовое озеро», сделанное крестьянами, которые «рыбу в озеро сажают и стерегут и из озера рыбу выимают» [165]) Немного выше Рыбной слободы лежит дворцовое село Анатош, в котором было «три государевы житницы» и двор прикащика; в селе находились 30 дворов пашенных крестьян, обрабатывавших «на себя» 130 четвертей в каждом поле, и 13 дворов оброчных, вносивших оброк большей частью (9 дв.) по 4 гривны с двора на год. Несколько повыше села Анатошского, на реке Бетке, притоке Камы, стоял другой острог—Бетки, получивший свое название от реки, на которой находился; около острога расположено было село Бетки с церковью, церковною пашнею, 35 дворами пашенных крестьян и семью оброчными дворами, платящими большею частью по 10 алтын (и двор.) на год; пахоты у крестьян села Бетки было столько же, сколько и у Анатошских, сенокос же гораздо больший [166]. К этим дворцовым селам в конце XVI века тянуло шесть деревень, из коих в одной—деревня Урай—находилось 25 дворов крестьянских, семь дворов оброчных и пять дворов льготных; в остальных деревнях число дворов было не так велико, по количество вытей, числившихся в это время за ними, указывает нам на довольно значительную величину их пахоты и следовательно на порядочную степень зажиточности [167]. Об одной деревне сказано даже, что «стала после писцовых книг Микиты Борисова», т. е., после 1567 года,— может быть, она появилась уже вследствие увеличившейся безопасности в здешних местах после построения острожков[168].

Выше было замечено, что Казанский уезд по некоторым явлениям, которыми с самого начала сопровождалось его заселение, сходен со Свияжским; это сходство заключается в несоразмерности перелогов, зарослей, лесных и сенокосных угодий с пахотою в вотчинах духовенства и в поместьях служилых людей. Подобные факты в хозяйственной жизни выступают здесь тем рельефнее, что население повидимому на многих землях только что успело отстроиться, ибо в описи не редко прямо говорится «что выти еще не учинены, крестьяне живут на льгота» [169]. Такой факт, часто повторяясь в хозяйственной деятельности отдельных общин, выделяется также и в общей сумме обработанной земли у крупных землевладельцев Казанского уезда[170]. Вследствие деятельности крестьянских общин, на вотчинных землях Спасо-преображенского монастыря, спустя уже тринадцать лет после описи шестидесятых годов, пахотная земля увеличивается на 60 четвертей в каждом из трех волей. На этот раз вместе с увеличением пахоты встречаемся в с пахотным лесом в вотчинах Спасо-Преображенского монастыря. Рядом с такими фактами является совершенно естественным уменьшение на монастырских землях лесных угодий, на счет которых отчасти и могла только увеличиваться пахота [171]. Через 12 лет Преображенскому монастырю была дана грамота, которою не только подтверждены были за монастырем прежния его пожалования, но предоставлены были новыя: «велели учинити в старой и в новой их монастырской земле и что они припахали старова монастырскова лесу пашню на 1200 чети, что им роспахати в их же монастырском лесу»[172]. Колонизационная деятельность Преображенского монастыря впрочем не ограничивалась в это время уездом,—в самом остроге Казанском заселена была им слобода бобылями, которые при своем поселении получили матерьяльную поддержку от монастыря[173]. Другой крупный вотчинник Казанского уезда, бывший вместе с тем влиятельнейшим лицом в этой стране,—Казанский митрополит, действовал во второй половине XVI столетия в культурно-хозяйственном отношении едва ли не успешнее всех в целом крае. Так мы знаем из царской грамоты, что в конце данного столетия во владении у Казанского митрополита находилось земли около 7871 четвертей, — на 5871 четверть более против прежних писцовых книг; вследствие чего лишняя земля отписана была на государя и лишь по челобитью митрополита отдана была ему обратно [174]. Сохранился факт, свидетельствующий между прочим о колонизационной деятельности самого правительства в это время, как землевладельца Казанского уезда, к 1600 году с дозволения правительства недалеко от Казани на дворцовом «Черном лесу поставлены» были крестьянскими общинами село Борисоглебское и деревня Караваева, на которыя впоследствии представлял свои притязания Казанский митрополит Матфей [175]. Но не одни русские люди являются в настоящее время деятелями по заселению Казанского уезда: некоторые. и из инородцев, боле других расположенные к земледелию, действуют с энергией в том же направлении. Нам известно, что ясашные Чуваши деревни Тюбек владели пахотною землею недалеко от пригорода Арска; часть этой землп отделена была правительством для пригорода Арска, а общине в замене отнятой у нее земли предоставлена была на имя старосты деревни Тюбек по соседству с деревнею на ключе земля, которая была покрыта еловым лесом. В 1595 году чувашская ясашнал община деревни Тюбек [176] состоявшая из 12 дворов, почувствовать недостаток пахотной земли в своей деревне, и тогда «они из своей деревни из Тюбека по той даче, для того что у них пашни мало, отделили трех человек в починок в Новой Тюбек—Максимка Яковлева, да Олешку Васильева, да Семена Килеева—в старые в целые ясаки», на место, отведенного им у ключа. Через пять лет (1600 г.) чувашские бобыли соседней деревни Чечурча отделились от своей общины в числе трех человек и заняли землю на целый ясак по другой стороне ключа, эту землю предоставило им правительство также в замен земли, отошедший от их деревня для пригорода Арска. Сверх того спустя тря года (1603 г.) из деревни старый Тюбек снова отделились три Чувашенина и заняла землю на ключе же около своих товарищей; сели они здесь на пол-ясаке, на льготе [177].

К концу XVI столетия усиливается в Казанском уезде и колонизационная деятельность Преображенского монастыря. Успеху этой деятельности монастыря должна была способствовать как близость части монастырских земель к городу Казани, где находился самый монастырь, так с другой стороны, сосредоточенность монастырских владений в немногих местах—главным образом на притоке реки Казанки, на речке Ноксе. В девяностых годах XVI столетия средства Преображенского монастыря увеличились новыми пожалованиями, вслевдствие чего в распоряжении его, кроме прежних земель, находилась еще половина деревни Салмачей, село Борисоглебское, Плетени тож, с деревнею Поповкою под Казанью[178]. И прежде средства Преображенского монастыря были немалы, — с приобретением же земель в столь выгодном месте они должны были усилиться в заметной степени, что не могло остаться без последствий для хозяйственной деятельности монастыря, как по отношению к вновь доставшимся ему вотчинам, так и к находившимся прежде в его владении. Главным хозяйственным центром для подгородных земель Преображенского монастыря в начале XVII столетия [179] было село Борисоглебское, Плетени тож, в котором построена была монастырем деревянная церковь во во имя Бориса и Глеба, при церкви был двор священника, и в нем находились два монастырских двора. Село Борисоглебское населено было бобылями, которые, живя под городом, предпочитали промышленные занятия земледельческому; число их в это время было не велико и все они платили одинаковый оброк [180]. В селе находилась небольшая монастырская пашня [181], обрабатываемая крестьянами деревень и деревень-починков, которые в данное время тянули к селу Борисоглебскому. Из деревень, тянувших к селу Борисоглебскому, прежде упоминались лишь деревня Поповка и Борискова; первая, как мы знаем, пожалована была монастырю вместе с селом Борисоглебским, вторая же упоминается в писцовой книге Казанского уезда шестидесятых годов XVI столетия. Тогдашнее состояние деревни Борисовой, как впрочем и большей части других поселений, своею пахотою, перелогом, населением, зарослями, значительными сенокосом, большим пахотным и непахотным лесом и льготою указывало на недавность своего появления в здешних местах. О других поселках, примыкавших к селу Борисоглебскому, и пахавших в нем монастырскую пашню [182], говорится следующее: «деревня Семибратеников, Борисков починок тож», в описи же половины XVII в. о ней же сказало, что она «стала на болоте после больших писцов[183] деревни Борисковы на лесу» о другом поселении, «деревня Харин починок» сказано в описи половины XVII века только, что она, встала после больших писцов на Борисковской земле»; наконец о третьей деревне, «Новоселки», упоминается в половине XVII ст. только, что она «стала после больших писцов»,—при чем последняя деревня относительно населения и пахоты была самая развитая из трех поселков; затем в этом отношении идет Харин починок и потом наконец Семибратеников[184]. Таким образом, починок Семибратеников прямо именуется починком деревни Борисовы; следовательно это поселение образовалось через выделение от общины деревни Борисовой отдельной колонии. Надобно предполагать, что и Харин починок образовался таким же образом, потому что о нем сказано, что он возник после больших писцов на земле, принадлежавшей деревне Борисовой; только, вероятно, его основание предшествовало починку Семибратеникову, ибо в нем населения и пахоты в начале столетия было более, чем у последнего. Быть может, и появление деревни Борисовой имеет некоторое отношение к деревне Борисовой, ибо, кроме ее названия, она также возникла «после больших писцов» и стояла на том же озере, на котором с самого начала основалась община деревни Борисовой. Быть может, более раннее основание деревни Новоселок [185] и довольно скорое увеличение в ней населения и пахоты были причиною того, что память об этой связи ее с деревнею Борисовой исчезла в начале XVII столетия. Из других вновь появившихся поселений Преображенского монастыря только относительно деревни-почипка Решетникова с некоторою вероятностью можно указать на его происхождение. Опись починка Решетникова помещена внепосредственно вслед за описью сельца Клыки и начинается таким образом: «деревня-починок Решетников на болотца мшаном стале ново на лесу промеж сельца Клыков». Действительно, у сельца Клыки Мельничные, что на р. Нокс[186], вместе с деревнями Большие и Средние Клыки на той же реке, был в 1567 году во владении общий лес, простиравшийся на 2 версты длину и на одну версту поперек; в самом сельце Клыках в шестидесятых годах XVI столетия, правда, не было крестьян а находились лишь два монастырских двора да монастырская пашня с сенокосом[187], —но в начале XVII столетия в этом сельце уже жила крестьянская община из 14 дворов, которая имела довольно порядочную пахоту, кроме монастырской [188].

Таким образом, возникновение починка Решетникова при помощи общины сельца Клыки представляется весьма вероятным, особенно, если принять во внпмание незначительность в данное время населения и пахоты в поселке[189], равно как и то, что его крестьяне во время описи находились еще на льготе, что все вместе взятое указывает на недавность появления поселка. О возникновении остальных поселков, с которыми впервые встречаемся в начале XVII столетия, мы не можем сказать ничего определенного, вследствие отсутствия в этом направлении каких либо указаний [190]. Из отношений же некоторых новых поселков к тому или другому хозяйственному центру в настоящем случае мы не решаемся делать какого либо предположения [191]. Из других изменений, происшедших за настоящий промежуток времени в вотчинах Преображенского монастыря, следует отметить превращение починка Сафарова на р. Ноксе в село Богородское. В соответствие с этим мы находим в нем теперь церковь, строения монастырского, с двором при ней священника, с дворами монастырскими и с монастырскою же пашнею, обрабатываемою крестьянами седа Богородского и деревень, примыкавших к нему в хозяйственном отношении. Хотя число крестьянских дворов села было невелико, но зажиточность их, судя по крестьянской пахоте и по тому, что сельская церковь снабжена была образами, книгами, колоколами и утварью на счет прихожан, вероятно, была порядочная. Отметим некоторые особенности этого поселения: величина сенокоса в нем осталась та же, что и прежде, равно как не изменилось и пространство непаханнаго леса; последнее обстоятельство впрочем объясняется в конце описи: «а в том лесу борти, вотчинники Татаровя, а оброк дают в монастырь». Таким образом, значительное увеличение пахотной земли, находимое нами в селе Богородском, сравнительно с тем, какое было в починке Сафарове, произошло главным образом на счет перелогу и зарослей, которые с самого начала в довольно значительном количестве встречаются в почине [192]. С монастырским хозяйством в вотчинах Преображенского монастыря в данное время встречаемся одинаково как в селах и сельцах, так и в деревнях. Даже можно сказать, что самая значительная пахота монастырская находится теперь в деревне[193], между тем как в шестидесятых годах XVI столетия монастырская пашня была лишь в одном сельце Клыках. При этом нужно упомянуть, что монастырь для пахоты и для других своих промыслов пользуется уже по только трудом крестьян, живущих на его землях, но содержит еще и порядочное количество рабочих людей («детенышей»), обозначаемых как «годовые наемные»; судя по таким их прозвищам, как «Нижегородец» или «Вологжанин», они приходили в Казанский уезд из разных, и не близких, мест [194]. Пространство монастырской пахоты, обрабатываемой лишь монастырскими крестьянами, увеличилось более, чем в два раза, против того, какого мы ее оставили в XVI столетии[195]. Число крестьянских дворов с 44 увеличилось до 121 двора. Крестьянская пашня от 263 четвертей возросла до 840 четвертей в каждом поле. В некотором отношении с увеличением пахотной земли в монастырских вотчинах и умножением населения в них должно находиться уменьшение лесного пространства,—которое действительно с 10 верст длины и 6 поперек умалилось до 6 верст длины и 3 с половиною поперек. Но прибыль сенокоса в вотчинах Преображенского монастыря, как и в поселениях Свияжского уезда в XVII столетии, находится не в соответствии с увеличением пахотной земли; мы уже видели, что в некоторых новых монастырских поселениях под Казанью сена совсем не было,—в описи говорится:«косят наймуя на стороне»; в иных поселениях сенокосы совсем не увеличились, а в других если и заметно увеличение, то в размерах очень скромных [196]. Следует упомянуть также и о том, что в монастырских селах и в деревнях в начале XVII столетия совсем не встречаемся с перелогами и зарослями на пахотной земле,—явление, косвенно свидетельствующее об удовлетворительном состояли здесь крестьянского и монастырского хозяйств.

В шестидесятых годах XVI столетия в вотчинах Преображенского монастыря находим три мельницы, которые принадлежали к одному типу—«Большое колесо» и расположены были на р. Ноксе. В старых сельцах и в деревнях, находившихся на р. Ноксе, пахота и население увеличились за этот промежуток времени более, чем вдвое противу того, какими они были в шестидесятых годах XVI столетия. Сверх того, на р. Ноксе появляются новые поселения [197], которых крестьяне также обзаводятся пашнею и потребляют лес в местах близких к реке. Вследствие подобной деятельности количество влаги должно было уменьшиться, и воды в реке в последнее время не могло уже быть так много, как в начале появления здесь поселений. В результате сила водной стремительности в реке Ноксе стала гораздо слабее, и мельницы, расположенные на реке, не могли теперь все успешно работать, вследствие чего, вероятно, одна мельница на р. Ноксе упразднена совсем и либо перенесена, либо вновь построена на другой реке, на Сельде. Но и старые мельницы на р. Ноксе величиною своих поставов теперь уже не всегда были под силу реке, на которой стояли, потому что о них говорится: «а мелеть вешнею полою или дождевою скопленною водою» [198].

В заключение укажем еще одну особенность, с которою вначале встречаемся в поселениях Преображенского монастыря в Казанском уезд, и на ее последующее видоизменение. В некоторых вотчинах монастырских шестидесятых годов XVI века среди поселенцев вместе с русскими крестьянами живут «новокрещены, полоняники и Чуваши»; об одном починке даже прямо сказано: «а живут в нем Татаровя на льготе» [199]. В начале XVII столетия во всех этих поселениях, не исключая починка, все население носить православные имена с русскими прозвищами,—следовательно совершилось полное претворение за этот промежуток времени инородцев и иноверцев в православных русских людей[200].

Из приведенных очерков можно видеть, что на луговой стороне Волги, как это мы видели ранее в нагорной, дело русской колонизации и культуры подвигалось довольно успешно во второй половине XVI столетия. Но с наступлением эпохи смут и в Казанском уезде, как в Свияжском, исчезла безопасность личности и собственности, начались убийства и разорения не только деревен и сел, но также и городов. И здесь, на луговой стороне, преимущественными деятелями при разоревших являются инородцы, которые не останавливались и перед религиозною святынею; так, в одном из грамот смутного времени говорится, «что всякие воры, и Черемиса и многие люди город Котельнич взяли и церкви Божии осквернили и многих людей побили и до основания разорили» [201]. Судя по осквернению церквей, следует предполагать, что в данном деле главными деятелями были язычники Черемисы, у которых грабительские инстинкты были изощрены, и христианская святыня не имела никакого значения. Вследствие отсутствия безопасности и больших разорений, в уезде в продолжении нескольких лет не собирали доходов, так что денег на общественные расходы в Казани не было. Об этом сами Казанцы свидетельствуют в выражениях, не допускающих сомнения: «а у нас в Казани в сборе денег нет, потому всяких доходов с Чуваши и с Черемисы с дворов ясашных и с вотчин оброчных денег не имано для смутного времени по три годы ни одное деньги, и кабаки заперты были по многое время и таможенных пошлин взяти было не с чево»[202].

И в Казанском уезде с избранием Михаила Федоровича на царский престол не установилось полное спокойствие хотя и прекратилось междуцарствие; здесь к местным элементам безпокойства в виде множества Черемис присоединялось и соседство со степью, которая начиналась непосредственно за рекою Камою. Нам известно уже, что на правом берегу Камы в некоторых, более опасных, местах построены были острожки, укрепленные башнями и снабженные пищалями, от чего безопасность могла здесь несколько увеличиться, мы указывали, что в некоторой связи с этим, по всей вероятности, находится умножение населения в поселениях, которые встречаются около острогов. Но, быть может, умножение населения в Казанском уезде вскоре после смутного времени и некоторая зажиточность его сильнее соблазняла кочевых обитателей соседней степи, находивших себе иногда хороших союзников в местных инородцах, вместе с которыми они могли успешно производить свои вторжения и разорять трудовое земледельческое население уезда [203]. Вероятно, вследствие этого около двадцатых годов XVII столетия (1617 г.) в некоторых поселениях Казанского уезда, на ряду с прибылым населением, попадается не мало дворов, о которых прямо сказано: «крестьянские дворы пустые от татарского разоренья»[204].

Землевладельцы с большими средствами, владевшие землями в таких местах, которые подвергались опасности от нападения со стороны кочевых обитателей степи, с дозволения правительства на свой счет воздвигали острожки «для приходу Нагайских людей». Подобное позволение подучил в данное время (1617 г.) архимандрит Богородицкого монастыря, владевший пожалованною землею в Казанском уезде «на реке на Вятке близко Камы реки», где у него находилось сельцо Мамадыш, бывшее в опасности от близкого соседства закамской степи [205]. Сам великий государь, как крупный землевладелец, должен был тоже заботиться о безопасности крестьян, которые жили на дворцовых землях. Эта опасность, как мы уже видели, могла грозить населению Казанского уезда, не только со стороны Камы, а также и со стороны инородцев, живших в уезде, из коих некоторые — Черемисы—— производили большие опустошения по среднему течению р. Вятки. Намек на разрушительную деятельность Черемис в эпоху смут находим, кроме выше приведенного, еще и в другом месте—по среднему течению р. Вятки. Около двадцатых годов XVII столетия на р. Вятке в дворцовой Кукарской слободе находим «кругом слободы острог, а на остроге три пищали затинных, да в казне 10 ручных самопалов». В самой слободе в данное время находилась деревянная церковь с образами и колоколами «государева строенья», двор прикащика, 84 двора крестьянских, 12 бобыльских и 5 дворов льготных. Крестьяне значатся «на отъезжей пашне», которой только 30 четвертей «на росчистях». Кроме того, в слободе числится «церковные земли лесом поросло 40 четей, да крестьянские ж земли боровым большим лесом поросло 180 четей»[206]. Таким образом, мы встречаемся здесь с одной стороны с довольно значительною крестьянскою общиной, а с другой—с очень небольшою, сравнительно с числом членов общины, пахотой, о котором говорится, что она расчищена, —следовательно, прежде была покрыта лесом; затем упоминается о довольно значительной церковной земле и о большой пахоте крестьянской, которые поросли лесом. По этим данным следует предполагать, что прежде здесь находилось довольно значительное поселение, жители которого распахали землю для церкви и для самих себя, но потом, быть может, в смутное время, жившая тут крестьянская община подвергалась нападению и разорению, вследствие чего земля большею частью была брошена и успела зарости лесом. После межуцарствия, правительство, вследствие опасностей, которые, вероятно, грозили здесь общине дворцовых крестьян, распорядилось окружить слободу острогом; и вот к остаткам от прежней общины крестьянской присоединяются новые,—быть может, возвратились также некоторые из разбежавшихся,— и стали расчищать почву, успевшую зарости порядочным лесом. Предположение о разгроме Кукарской слободы выведено из показаний старосты и слободских крестьян, что «крестьяне десятинные пашни не пашут и денежного оброку не платят от смутных годов», и далее они же показали, что «платежные отписи у них поимали Черемиса в смутные годы». Кроме обычных льгот крестьян влекли сюда еще обширные угодья в виде «рыбных ловель, бобровых гонов и всяких водяных промыслов», которые предоставлены были им в разном направлении на много верст по реке Вятке и по ее притокам—Пижме и Немде[207].

Мы видели разорения, которые Казанский уезд испытал в смутное время в разных местах, видели также и недостаток средств в первое время для удовлетворения общественных нужд, в то время, как они требовали удовлетворения. Одною из общественных нужд в Казанском уезде, где среди населения находилось не мало всяких инородцев, были средства для содержания стрельцов, которые должны были поддерживать авторитет русской власти и порядок еще не вполне установившийся в крае, граничившем со степью и его кочевыми обитателями. Эти-то средства, быть может, местами взимаемая в очень значительном количестве, в соединении с нападениями пришлых и местных инородцев являются причинами того, что после междуцарствия уже некоторые крестьяне, жившие на дворцовых землях, «разбежались от татарских шалости и от стрелецких запасов»[208].

Казанское царство, богатое землями, по всей вероятности, старалось также их раздачей отдельным людям извлекать для себя некоторые выгоды. Вследствие этого русское правительство после завоевания Казанского царства застало не мало таких людей, которые владели здесь землями «по старине». Непосредственно после завоевания Московское правительство до понятному чувству осторожности не могло к своим новым подданным отнестись с таким же доверием, как к русским людям, которых оно и старается поэтому водворять в этой стране в качестве служилых людей на доставшихся ему обширных землях Казанского царства. В то же время русское правительство не могло отнять землю у туземных землевладельцев, которые не скомпрометировали себя участием в возстаниях против России. Поэтому мы встречаем иногда, что некоторые туземцы, обладавшие «жеребьями», «после Казанского взятия с того жеребью земли в государеву казну платят денежной оброк». По всей вероятности, оброк этот был не велик и правительство находить впоследствии для себя более выгодным подобных людей обязать вместо денежного оброка «с жеребья служить государева служба»[209]. Этим, должно быть, обусловливается значительное количество служилых новокрещен, служилых татар и ясачных чуваш, владевших в Казанском уезде поместными жеребьями и землею «без дач и государевых грамот и выписей», которые, однако, указывали правительственным лицам, как на законное основание для своего обладания, на то, «что теми жеребьи владели отцы их и дядья и братья до Казанского и после Казанского взятья, а они после их теми поместными жеребьи владеют по старине ж без дач»[210]. Московское правительство, со своей стороны, после замерения края старается пользоваться умом и энергиею местного населения для государственных целей; русских служилых людей было недостаточно для удовлетворения нужд здешнего края, поэтому правительство раздает отдельные жеребья и другие доходные статьи в поместье инородцам, обращая их в своих служилых людей и обязывая службою себе в здешней стране. Земли и угодья, бывшие за служилыми и ясачными инородцами, обыкновенно записывались в отдельных книгах, которые не смешивались с книгами, заключавшими в себе земли и угодья русских служилых людей.

Приступая в обзору явлений, который встречаются нам в двадцатых годах XVII столетия в инородческом хозяйстве Казанского уезда, мы предварительно должны остановиться на одном обстоятельстве: в это время нам нередко попадаются в деревнях и даже иногда в селах земли, находящиеся во владении «за служилыми за ясачными новокрещены». Чтобы нам понятно было это обстоятельство, мы должны сперва указать на некоторые факты, совершившиеся в Казанском уезде вскоре после прекращения на Руси междуцарствия.

Начало XVII столетия в жизни русского народа, как известно, было болезненною эпохою, известною под названием эпохи смут, о которой выше говорено было достаточно. Народ русский вышел из этой тяжелой эпохи победителем, главным образом, вследствие того, что возродившийся в лучших людях политический смысл сообщился большинству тогдашнего общества, понявшего необходимость для русского народа особенного политического единения, которое было бы независимым от западных соседей Росси. Но время это было временем возрождения не одного только общественного смысла в русском народе, а также и временем возбуждения в нем религиозного чувства, потому что русский человек сознавал в то время не столько политическую особенность свою от соседей, сколько религиозную. Многие члены русского общества в соответствии с своим религиозным настроением склонны были видеть в единичных и общественных страданиях смутного времени наказание, свыше ниспосланное за те пороки и недостатки, которые обнаруживались в нравственных и экономических отношениях общества тогдашнего времени [211]. Результатом подобного настроения является обыкновенно необходимость покаяния, вследствие чего число братии в монастырях увеличивается прибытием новых членов, ищущих в монастырях удовлетворения охватившей их религиозной ревности. И действительно, в Преображенском монастыре, что в Казани количество братии вначале XVII столетия сильно увеличилось [212]. В Преображенский же монастырь пришел в 1618 году, между прочим, и благочестивый инок Филарет. Проживая в монастыре, Филарет часто удалялся для молитвы в пустынные места. «Однажды, пришед на место, на котором стоит теперь Раифская пустынь, он пленился красотою и безмолвием его и решился остаться тут. Никого не было в этом месте, только дикие Черемисы приходили по временам на озеро для принесения языческих жертв. Скоро собрались к нему другие иноки, и по смерти Филарета, здесь был основан монастырь»[213].

Около двадцатых годов этого столетия появился в Казанском уезде и другой монастырь, основанный иноком Евфимием[214]. Прибывши в Казань Евфимий стал искать уединенного места, которое обрел там, где в настоящее время находятся Семиозерная пустынь. Это место, кроме озер, было в то время богато еще я вековым лесом, в котором жили Черемисы. Около того места, где поселился инок Евфимий, стоял тогда дуб, к которому приходили Черемисы для принесения языческих жертвоприношений. Однажды в этот дуб ударила молния и разбила его. Черемисы приняли это за особенное знамение Божие и удалились отсюда. к Евфимию между тем начали сходится другие иноки; положено было основание монастырю; около которого вскоре стали появляться и крестьянские дворы. Таким образом возник Семиозерный монастырь[215]. В ином месте было уже нами высказано[216], что первым православным монастырям в здешним крае населенном исключительно язычниками и магометанами, естественнее всего было являться в городах, как единственных в тогдашнее время местах, где жили многие христиане. С тех пор, однако, в продолжении пятидесятилетнего господства здесь московского государства, обстоятельства несколько изменились: в Казанском уезде появляются не только русские служилые люди, но на землях, принадлежащих им и другим русским землевладельцам, поселяются и общины православных крестьян, которые водворяют, здесь русскую культуру. Вследствие этого в православные монастыри могли, так сказать, выйти из-за городских стен, потому что они получили теперь возможность опираться на православного русского человека не в городе только, но и вне; городской черты. И вот религиозный подъем, наглядно обнаружившийся в появлении в Казанском уезде православных монастырей среди инородцев и на земле для них священной (они совершали в тех местах, как мы видели, свои языческие жертвоприношения), должен был сказаться также и в ревности по распространению Христовой веры между инородцами. Этим, по нашему мнению, следует объяснить значительное число служилых и ясачных новокрещен с которыми встречаемся в двадцатых годах XVII столетия в Казанском уезде [217]. При этом следует упомянуть, что к христианству обращались иногда инородцы, владевшие «поместными жеребьями без дач и государевых грамот... по старине»[218], следовательно, люди, бывало, повидимому, издавна обезпеченными. Кроме того, есть факты, показывающие, что это обращение, по крайней мере для некоторых из них, было не одною лишь формальностью, потому что, например, служилые новокрещены бывшей деревни Ишеры, среди которых находились люди, искони обладавшие землею, построили деревянную церковь, снабдили ее образами, книгами, разами, сосудами церковными и колоколами,—все это означено, как «строение служилых и ясачных новокрещен»[219]; таким образом инородческая деревня превращается в православное село усилиями и средствами новых христиан, что не может несвидетельствовать об их ревности к христианской вере.

Обращаясь к хозяйству служилых и ясачных инородцев в Казанском уезде, мы прежде всего должны отметить тот факт, что в данное время у них большей частью преобладает сенокос над пахотою в столь резкой форме, в какой почти не встречается в поселениях русских людей [220]; даже у священника села Ишеры, населенного, как мы уже видели, ясачными и служилыми инородцами, при 16 четвертях пахоты в каждом поле числится 300 копен сена. Но и та земля, которая находилась под пахотою, далеко не вся была обработана удовлетворительно в хозяйственном отношении, о чем свидетельствуют довольно наглядно пустоши, перелоги и заросли, нередко попадавшиеся на их землях[221]. Отсюда можно заключить, что вероятно, инородцы в Казанском уезде и в описываемое время скотоводством занимались с большею охотою, чем земледелием. Население инородческих земель, кроме самих инородцев, состоявших из служилых и ясачных новокрещен, татар, черемис и чуваш, принадлежало также и другим народностям; так, например, среди них встречаются «дворы латышские», а затем люди с прозвищами «Латыш», «Литвинко», «Немчин», которые иногда занимаются пахотою и живут на льгот; между льготными земледельцами на землях служилых инородцев порядка попадаются дворы людей с прозвищем «Русак»[222]. Кроме пахотных земель с сенокосными угодьями за служилыми инородцами в поместье в Казанском уезде находились еще и другие доходные статьи, как-то: рыбные ловли в реках и озерах, бортные ухожаи, бобровые гоны, перевозы и мельницы на реках и кабаки; к последним, кажется, иногда относились отдельные строения на речных перевозах и на дорогах, где взималось с проезжих «таможенное». Все эти доходные статьи эксплуатировались либо непосредственно служилыми людьми, либо же сдавались ими на откуп другим лицам. В общем и состояние перечисленных статей дохода у служилых инородцев находилось в не совсем удовлетворительном состоянии. Это лучше всего можно видеть из того обстоятельства, что из всей суммы угодий и доходных статей в Казанском уезде более четверти были пусты,—следовательно не приносили своим владельцам никакой выгоды [223]. Что же касается до положения в это время инородцев на дуговой стороне, то можно сказать, что оно в общем было то же, что и в нагорной стороне. И здесь воеводам, отправляемым в какой-либо город, в уезде которого жили инородцы, поручалось «смотрети над головою стрелецким и над подъячими и над толмачами и над приставы и над всякими русскими людьми и беречи того накрепко, чтоб они Черемисы не обидили и посулов и починков с них не имали и насильств им нечинили; да емуж смотрети за детьми боярскими за всякими сборщики и за кабацкими и за таможенными откупщики дозирати по часту, чтоб... Царевококшайским Новокрещеном и Черемисы и всяким служилым и жилецким людем напрасные жесточи и насильства и налогов и продаж не делали... а к Новокрещеном и к Черемисам держати ласки и привет и береженье чтоб они в Царевококшайском измене не завели и какова дурна не учинили», здесь же поручается воевод «лучших людей» из Черемисы «имати в аманаты» (заложики) и держать их в городе[224].

Около половины ХУП века служилому человеку Семену Волынскому было поручено Казанским приказом сделать опись Казанскому уезду. Вероятно вследствие обширности и довольно уже значительной населенности этого уезда опись в данное время производилась в продолжение нескольких лет (с 1648-1656 гг.). Заключалась она в нескольких тетрадях или книгах, при чем население сел и деревень переписывались, кажется, в отдельных книгах, а пахота и угодье также в отдельных[225]. В книгах Волынского мы снова встречаемся с вотчинами Преображенского монастыря в Казанском уезде. Кроме прежних поселений, успевших за это время большей частью видоизмениться в своем населении и пахоте, здесь попадаются такие посеки, которые вновь появились за этот значительный промежуток времени.

Село Борисоглебское, что под Казанью, в начале XVII столетия, как мы знаем, было населено бобылями, число которых не доходило до двадцати, а оброк, платимый ими монастырю, был менее пяти рублей. В половине XVII века село Борисоглебское населено оброчными крестьянами, которые «пашни не пашут, а оброк денежной платят в монастырь с дворовые и с огородные земли». В. нем кроме трех причетничьих дворов, в которых живут своими дворами отдельно священники, дьякон и пономарь, находится 127 дворов оброчных бобылей и их вдов, вносивших в монастырскую казну более ста рублей. Главные плательщики в слободе были, повидимому кожевники, число которых, судя по их прозвищам равнялось 27 дворам; некоторые из них платили по одному и по два рубля,—а одни даже вносили пятирублевый оброк [226]; за тем идут оброчные крестьяне с прозвищами: «огородник» (шестеро), «плотник» (семеро), «токарь» (четверо), «скорпяк» (двое), «портной мастер» (двое), «сапожный мастер» (двое),—далее по одному двору— «строгальщик», «шерстобит», «вотошник», «крашенильщик», «сыромятник» и «калачник» [227]. Некоторые слобожене своими прозвищами, кроме занятия, указывают иногда и место своей родины, откуда они пришли в слободу,—так, например, «Ярославец кожевник» или «Строгальщик Ярославец»[228]. Иные слобожане в одно время принадлежали а к городскому посаду и состояли членами общины села Борисоглебского,—по этому поводу в описи говорится, что они «в посад тянуть с подушки, а в монастырь с земли», или же в другом месте: «тягло тянут с посадскими людьми, оброк платят в монастыре [229]. Но невидимому такая двойная зависимость неприятна была для правительства, потому что большею частью в подобных случаях определяется: «а впредь ему жить в Казане на посаде». Кроме того известно, что в селе Борисоглебском в начале ХУII века в небольшом количестве[230] находилась монастырская пашня, обрабатываемая крестьянами тех деревень, которые тянули к нему, как к своему хозяйственному центру. И в половине ХУII столетия застаем тут монастырское земельное хозяйство, но только на гораздо обширнейшем пространстве: здесь находилось «пашни монастырские десятинные» 63 десятины в каждом из трех полей [231]. Монастырская пахота, по всей вероятности, возделывалась по прежнему крестьянами деревень, находившихся вблизи от села Борисоглебского и примыкавших к нему в хозяйственном отношении. Понятно, что в некотором соответствии с монастырскою пахотой должно было находиться в данное время как население деревень, тянувших к нему, так и крестьянская в них пашня. Но не во всех деревнях число крестьянских дворов и пашня увеличились одинаково: в некоторых, как например, в деревне Семибратениках, которая, как мы уже знаем, находилась при неблагоприятных естественных условиях («на болоте»), число дворов увеличилось лишь одним; следует впрочем заметить при этом, что количество людей, явивших в этих шести дворах было довольно значительное: «а людей в них 27 человек». Значительным количеством трудовых сил, сосредоточенных в небольшом числе дворов, следует объяснить и умножение крестьянской пашни, находимое в деревне Семибратениках, в которой пахота могла увеличиться, главным образом, «от лесные росчисти» [232]. В других поселениях, тянувших к селу Борисоглебскому, хотя число дворов увеличилось и более, нежели в деревне Семибратениках, но увеличение это уверенное; только в деревне Борисове, община которой в прежнее время отделяла от себя новые поселки и этим, вероятно, несколько задерживала умножение своего населения, теперь число дворов увеличилось почти втрое против предыдущего. Но если в остальных поселках число вновь прибывших дворов и невелико, то за то количество людей, живущих в этих дворах, лишь немногим уступает деревни Семибратеникам. В соответствии с населением во всех деревнях встречается значительное увеличение пахотной земли и как кажется, большей частью от «лесные росчисти» [233].

Лесные угодья[234] в довольно обширных размерах значились в начале XVII столетия в деревнях Поповке и Большой Борисковой, вследствие чего пахота монастырская и крестьянская могли расширяться в известном направлена без стеснений. В остальных прежде существовавших монастырских вотчинах население за это время умножилось в общем в два с половиною раза против того числа, какое было в них в начале столетия. Увеличение это встречается и в крупных, и в мелких поселениях; последние даже увеличиваются обыкновенно с большею энергию, чем первые[235]. Новых поселений в Казанском уезде у Преображенского монастыря в настоящий промежуток времени прибавилось не много, — но иные из них заслуживают внимания. К подобным поселениям следует отнести новое село Егорьевское на р. Каинке. Об этом селе сказано, что это сперва «был погост особно», а затем «расчищали они (крестьяне) к церковной земле из государевы пашни и отводного лесу, которой лес отведен и отгранен был к церкви, пашенные земли… в трех полях 73 десятины»[236]. В половине XVII века в селе Егорьевском при церкви застаем три двора для причта, в которых отдельно жили священник, дьякон и пономарь, за тем двор монастырский, где жили работники, и 40 дворов крестьянских[237]. Из других поселков монастыря следует указать на новое поселение на пустоши, которая прежде принадлежала служилому человеку, а потом пожалована была Преображенскому монастырю и он заселил ее[238]. Было еще у Преображенского монастыря новые поселения за р. Камою, на левой стороне ее, но об них будет речь ниже.

Обращаясь к культурной деятельности другого крупного поземельного владетеля Казанского уезда, к дворцовому ведомству, мы должны признать, что и на его землях встречаемся за это время с энергическою деятельностью крестьянских общин, направленною к устранению значительных природных препятствий, которые встречались на пути земледелию. Впрочем и здесь деятельность как общин, так и правительства была в разных поселениях неодинакова: в одних количество росчистей и величина пахотной земли умножилась сравнительно с началом XVII столетия сильно, а в других, хотя тоже произошло увеличение пахоты, но сравнительно гораздо умереннее[239].

Если от крупных поземельных владетелей Казанского уезда мы перейдем к мелким, то и здесь, как в Свияжском уезде, вследствие, вероятно, незначительности средств, которыми чаще всего располагали служилые люди, и того, что их поместья большей частью были раздроблены, их владения в хозяйственном отношении уже в конце столетия находились часто не в удовлетворительном состоянии[240]. Но, не смотря на это, в половине XVII столетия в Казанском уезде встречаются поселки с названиями селец и деревень, о которых сказано, что это «починок-выставка» старого села или деревни, находившаяся «в поместьях за разными помещиками», при чем помещики в выставке попадаются иногда те же, что и в главном селе; иногда деревня именуется таким образом: «деревня Черемыш новая поместная татарская и ясачная выставка из деревни старые Черемыши». Подобные выставки как бы в воспоминание об общине, от которой они первоначально отделились, носят часто название своей метрополии[241]. Наконец в Казанском уезде встречаемся еще с явною деятельностью крестьянских общин на землях дворцового ведомства, богатою по своим культурно-колонизационным последствиям. Поприщем для этой деятельности являются земли по среднему течению реки Вятки, не отличавшиеся благодатною почвою и чаще всего покрытые лесом. Центральным пунктом для группы поселений основанных здесь большей частью небольшими крестьянскими общинами, является дворцовая Кукарская слобода, с состоянием которой в двадцатых годах XVII столетия мы уже ознакомились. Мы видели, что Кукарская слобода в то время состояла из Крестьянских дворов, число которых хотя и было довольно значительно (100 дв.), но крестьянская «отъезжая пашня» далеко не соответствовала их количеству и могла вызвать предположение, что большая часть здешних насельников поселилась на месте лишь после смутного времени, от которого Кукарская слобода, по-видимому, сильно пострадала. В то же время указано было и на особенность в этой же слободе, — на обширные угодья, которые простирались на десятки верст по пустынным притокам р. Вятки. Около половины XVII века на этих реках и на самой Вятке встречаемся с очень значительным количеством поселков, большей частью носящих название — займищ, починков и деревень, что были починками; большинство поселений обладают незначительною пахотою, о которой нередко говорится: «пашни новоросчистные земли», или «пашни и лесной росчисти», или же просто: «пашни и росчисти». Крестьянские общины в поселках состоять чаще всего по 3, 5, 10 человек, при чем форма выражений нередко такая: «Починок Матюшки Важенина с товарищи». Изредка, но встречается, что поселенец своп прозвищем указывает на свое прежнее отечество; так, попадаются «Пермитин», «Пермин» и «Двинянин»[242]. Кроме крестьян и крестьянских общин, культурными деятелями в здешних местах являются и представители православного духовенства: так, например, говорится о «росчисти» попа села Петровского; в Кукарской слободе, в данное время находим монастырь Покрова Богородицы, который, со своей стороны, также поддерживал колонизационно-хозяйственную деятельность крестьянских общин, основывавших починки на его землях по рр. Вятке и Немде[243].

Представленный очерк показывает наглядно, сколь успешно совершалось заселение обширного Казанского уезда в первой половине XVII столетия. Отсюда мы можем видеть, что и на луговой, как в нагорной стороне, главным деятелем в культурной деятельности России в здешних, большей частью пустынных и покрытых лесом странах является русский крестьянин и те инородцы, которые больше других имели охоты к земледельческому занятию— Чуваши и Мордва. Дело остальных деятелей, по всей вероятности, заключалось большей частью лишь в помощи и в поддержке крестьянских общин, которые редко сами могли обладать достаточными средствами для своей хозяйственно-колонизационой деятельности на первых порах.

В то время, как таким образом заселялись и обрабатывались земли Казанского уезда, замыкаемые р. Волгой, Камой и Вяткой, страны, простиравшиеся за Камой и отчасти примыкавшие к Волге, находились еще в первобытном состоянии. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Закамские страны совсем не обращали на себя внимания предприимчивого населения Поволжья, - напротив, вскоре после замирения вновь присоединенного царства мы уже встречаемся здесь с деятельностью русских и инородцев, которые жили в соседних уездах луговой и нагорной сторон. Но эта деятельность вовсе не была постоянной, а временной; поэтому она нисколько не изменяла общего характера первобытности стран Закамских, отчасти примыкавших к Волге. Поэтому следует заметить, что русские люди, главным образом обращали здесь свое внимание на богатые сенокосные луга, находившиеся по соседству с местом их жительства, и на рыбную ловлю в притоках Волжских, между тем как инородцы нагорной и луговой сторон Волги в этой стороне занимались преимущественно бортными ухожаями и бобровыми гонами. Так, мы знаем из писцовой книги XVI века и жалованной грамоты первой половины XVII столетия, что Преображенский монастырь в шестидесятых годах XVI столетия ловил рыбу в Чертыке и в Красном озере «с заводьми и с истоки»[244].

Дозорная книга первой четверти XVII века свидетельствует, что лугами на левой стороне р. Волги против Тетюш пользовались «Тетюшские Троицкие попы и дворяне и дети боярские и стрельцы и служилые казаки и полоненники и посадские люди и крестьяне монастырские и детей боярских и всякие люди Тетюшского города изстари как и Тетюшский город стал». Здесь же говорится, что после междуцарствия детям боярским даны были «в угодье, а не в поместье» четыре озерка, находившиеся на луговой стороне Волги против Тетюш[245]. Покровскому Тетюшскому монастырю в первой четверти XVII столетия предоставлены были «рыбная ловли и озеро Белое по конец Арбугиных гор на луговой стороне, против Костомского Яра, озеро Торопово, озеро Подгорное, против узей, озеро Княинка и с протоки»[246]. Что касается инородцев, то они еще в семидесятых годах XVI столетия владели бортными угодьями и бобровыми гонами «на Черемшанском устье, по Казанской даче»[247]. В конце XVI столетия бортные ухожаи, бобровые гоны и рыбные ловли на луговой стороне, бывшие во владении служилых инородцев, захватывали собой огромные пространства. Так, например, в двадцатых годах XVII столетия один из служилых инородцев свидетельствует о том, что «за отцем его было бортной ухожей и бобровые гоны и рыбные ловли за рекой за Камой по по реке по Волге, по ногайской дороге, ниже Тетюш, по Майне реке, Алтыбаевский луг по реке по Уреню по вершине да к Малому бору, а от Малого бору по Верхний бор и по дубровник и по Волгу реку, а по Волге по реке на низ от Маинского устья нижняя межа по Красный Яр, но выше Симбирского городища, а верхняя межа по Майне реке.... а по тем урочищам бобровыми гоны и рыбными ловлями владеет сам князь Яков,—рыбу ловят и бобров гоняют на него его князь Яковлевы люди; а бортной ухожей по записи 97 году (1589) отдает он на оброк Свияжского уезду с горные стороны Чуваше»[248].

Из приведенных известий можно видеть, что владение разными угодьями, которые только и эксплуатировались на левой или луговой сторонах рек Камы и Волги, вовсе но требовало постоянного пребывания здесь своих владетелей: они могли приходить сюда лишь на известное постоянное время, а потом возвращаться к себе домой в Тетюши, в Казанский или Свияжский уезды. Но в другом месте мы имели уже возможность заметить, что иногда в нагорной стороне Поволжья, в местах, где правительством дозволено было заниматься лишь рыбной ловлей, возникали постоянные поселения «из работных людей», которые «селились дворами ж во крестьянство и росчистя из того пустошю чернаго лесу, учинили малое число пашни»[249]. В данное время на луговой стороне происходят те же явления. Мы уже знаем, что Преображенский монастырь, издавна владел рыбными ловлями за р. Камой в р. Чертыке и в Красном озере, с прилегавшими водами, В описи начала XVII в. сказано, что здесь для рыбной ловли на реке на Волге против Тетюш поставлен монастырский двор на приезд для рыбные ловли, а в нем живут старцы из монастыря переменяясь; а ныне живет старец Лука Безпортошный да десять человек детенышев, годовые наемные[250]. Из последующих известий мы узнаем, что здесь среди рабочих рыбных ловцов находились иногда и «крестьяне Преображенского монастыря»[251]; сам монастырь впоследствии в своей грамоте, поданной царю, пишет, что монахи «владеют той землей и пашню пашут и сено косят изстари»[252]. В тридцатых годах XVII столетия застаем, что здесь «в межах рыбных ловел на острову меж Волги и Чертыка поставлен. монастырь и устроен храм во имя Троицы, а в том монастыре живет старцев и служебников тридцать человек». Но Преображенский монастырь, что в Казани, в данное время не ограничивает своей деятельности пределами острова, находящегося между Волгою и Чертыком, а двигается дальше: в описываемое время «против того монастыря за рекой Чертыком по речке Бездне на гриве» стояла уже деревня Преображенского монастыря, в которой был монастырский двор, где жил приказчик, несколько жилых крестьянских и пустых бобыльских дворов; здесь же находилось «ко гривам» в небольшом количестве монастырской и крестьянской пахоты с перелогом, зарослями и обширными сенокосом[253]. Впрочем монастыри утверждались в первой половине XVII века не только в низовьях р. Камы, а также и в других местах. Так нам известно, что основанных в 1616 году монастырь Живоначальныя Троицы Каменнаго городища, что на Елабуге, получил по ходатайству своего келаря в 1638 году на 200 четей земли с сенными покосами и с рыбными ловлями из пустовых пространств, которые тянулись по рекам Зае и Бетке на много верст. При этом обысное выражение в грамоте указывает нам цель, с которою земля приобретена была монастырем, - «и которые, говорится, крестьяне на той земле учнуть жити, старца келаря с братьею слушали и доход им в монастырь платили, чем они их пооброчат[254]. Но не одни лишь такие лица, как монастыри, в данное время двигались за р. Каму и селились тут для постоянного земледельческого занятия. Так, до нас дошло известие, что в описываемое время находилась недалеко от деревни Преображенского монастыря «с версту в степь на увеле деревня Андрея да Ивана Молоствова»[255].

Сверх того, мы знаем, что повыше впадения р. Вятки в Каму в дворцовом селе Елабуге, на Каме, в двадцатых годах XVII века (1626 года) составилась община из «новых крестьян елабужан» с крестьянином Федором Поповым во главе, которая решилась, перейдя реку, поселиться «подле Камы на Уфимской стороне»; здесь они образовали починок и стали «в Уфимском уезде жити в крестьянах на пашне, на льготе, на Чалне, на Мелекесе речках»[256]. Судя по довольно значительному пространству земель, которые с самого начала им отведены были[257], следует предположить, что образовавшаяся община Елабужских крестьян («Федька Нифонтьев Попов с товарищи») либо с самого начала обладала достаточным количеством членов, либо же была уверена в том, что сюда скоро явятся новые поселенцы, ради которых она и поспешила занять удобные и свободные земли и угодья. Первоначальные поселения за р. Камой могли быть и незначительны по числу своих членов, но для нас имеет значение несомненность появления этих поселений в здешних местах в известное время. Увеличение количества насельников в старых поселениях и появление новых, как в этих, так и в других местах, не могло задержаться надолго вследствие изменений, которые местами в Казанском уезде становятся заметны в двадцатых годах XVII века.

Мы видели уже, что обработанные земли Казанского уезда в описи шестидесятых годов XVII столетия обыкновенно обозначаются словами «доброй земли», - явление вполне естественное, если иметь в виду, что эти земли большей частью были или девственны, или же возделанные, были покинуты и могли в продолжении нескольких лет восстановить утраченные силы свои. В конце XVI и в начале XVII в. в писцовых книгах Казанского уезда встречаются земли в некоторых деревнях, которые в шестидесятых годах обозначены «доброй землей», а теперь обозначены без этого эпитета; в иных же дворцовых поселениях вместо «доброй земли» говориться: «крестьянские пашни мягкие земли»[258]. К концу первой четверти XVII века производительность земель в некоторых местах Казанского уезда уменьшилась, потому что их достоинство прямо определяется наименованием «земля средняя», между тем как в XVI столетии иные из этих земель обозначались «добрыми»[259]; в одном даже месте на р. Вятке внутренне достоинство земли определено таким образом: «земля худая»[260]. Отсюда мы можем вывести, что земли в Казанском уезде местами в продолжение известного времени успели уже истощиться, или как в то время выражались, «выпахались»[261], так что земледельческий труд крестьянина не удовлетворялся им в достаточной степени, сравнительно с прошлым временем. Кроме того, в странах севернее Казанского уезда, которые однако соединялись водным путем с рекой Камой, постоянно встречались условия, неблагоприятные тамошнему земледельцу. Вот как сами жители этой местности изображают ее в своей челобитной, поданной царю в тридцатых годах XVII столетия: «а у них де у Пермич место подкаменное, студеное, хлеб не родится, побивает мороз в все годы, и от наших (т.е. царских) денежных сборов … и от хлебного недорода они Пермичи обнищали и одолжали великие долги и врозь разбрелися по льготным местам»[262].

При таких обстоятельствах русские поселенцы, переселившиеся за Каму, не могли чувствовать недостатка в новых товарищах, являвшихся к ним для пользования теми выгодами, которые предоставляли собою нетронутый пахотой чернозем и богатые угодья в обширных лесах и лугах. Совершенно естественным поэтому является, что в начале сороковых годов XVII столетия (1643 г.) за р. Камой, на том месте, где первоначально поселилась крестьянская община Федора Нифонтьева Попова с товарищи, находилась уже целая группа поселений с тем поселком во главе, который основан был общиной выходцев из дворцового села Елабуги, поставивших свой починок при впадении речки Челны в Каму, «на мысу»[263]. В данное время поселок этот был селом, к которому, вероятно, тянули новые поселения, находившиеся здесь; пахотной земли во всех поселках было довольно много: «по сказке чалнинских выборных людей пашенных земель они крестьяне пашут 656 четвертей ржи, овса тож». Что же касается до населения в это время, то нам известно, что одних бобылей, которые жили в поселках вместе с крестьянами, было 40 человек[264]. В конце сороковых годов[265] мы можем более ясно видеть деятельность, которая развита была здесь крестьянской общиной села Чалнов. Прежде всего следует отметить то, что в данное время мы застаем здесь, кроме самого села, восемь поселений, носящих название деревень; из них семь, по свидетельству описи, обязаны своим происхождением крестьянской общине села Чалнов[266]). Кроме того, в здешних местах находим еще два починка, из которых один, хотя и принадлежит местному Чалнинскому монастырю, но обязан был происхождением своим той же Чалнинской общине[267]). Во всех деревнях среди крестьянских попадается немало бобыльских дворов, указывающих на то, что население в здешних поселениях продолжало прибивать до самого последнего времени. Численное состояние села, не смотря на его энергическую колонизационную деятельность в здешних местах, было вполне удовлетворительно: в нем в данное время находилось около 118 крестьянских и бобыльских дворов. Вследствие этого можно предполагать, что Чалнинская община от себя отделяла лишь избыток своих членов; это отделение естественно должно было совершаться с промежутками в разное время существования крестьянской общины, что отчасти и отражается в различном состоянии деревень в сороковых годах XVII века.

При этом нельзя не указать и на то, что более людные поселения помещены в описи вслед за селом, при том в постепенности, соответствующей количеству населения деревень; кроме того, и в местонахождении того или иного поселка замечается отсутствие произвола: деревня, ближайшая к селу[268]), есть вместе с тем и самая населенная, немногим уступающая своей метрополии; затем идут далее другие деревни[269]), а в конце починок Богородского монастыря, представляющий, вероятно, последний выселок села, лежит несколько севернее, уже на другой реке) и заключает в себе лишь два крестьянские двора[270]). Нельзя не указать еще на одну особенность села Чалнов, которая заключается в том, что это село, не смотря на свое очевидное значение в колонизации здешней плотности, повидимому, сохранило в представлена населения свое первоначальное наименование, отразившееся и в самой описи, где оно чаще именуется починком, а не селом; обусловливается это, вероятно, тем, что возвышение нового поселения произошло слишком скоро, так что члены самой общины еще не успели привыкнуть называть его селом, а именовали по-прежнему починком[271]). Всего населения в данное время в селе Чалнинском с приникавшими к нему деревнями и починками было 349 дворов, в которых проживало 683 человека; из них крестьянских дворов было 296, а бобыльских 53 двора. Сверх того, в самом селе с деревнями находилось еще 25 дворов пустых, которых владетели, «по сказке чалнинского старосты и всех крестьян», либо бежали, либо «выданы на старину, где кто за кем прежде сего живал». Судя по последнему выражению, крестьянские общины в селе и в деревнях, по-видимому, не особенно стеснялись в приеме новых членов, приходивших к ним. Как кажется, таких блестящих результатов в продолжение сравнительно недолгого периода времени Чалнинская крестьянская община достигла, благодаря тому обстоятельству, что дворцовое ведомство предоставило ей право самоуправления в экономическом быть может, также и в некоторых других отношениях; так, нам известно, что лишь в начале пятидесятых годов (1651 г.) отправлен был в село Чалны с деревнями служилый человек[272]) «дозрить и описать дворы и во дворах людей поименно и братью и бобылей и захребетников и росписать повытно тяглых крестьян и льготников порознь, кто сколько пашет и сколько семьянист и почему что государева денежного и хлебного оброку платит на год.... потому что государевыми Чалнинским крестьянами и пашенным «иха землям таковы описи и меры не бывало»; о известиях же, находившихся до селе в руках правительства, которые отчасти нами приведены были выше, сказано следующее: «а то писано по крестьянским сказкам, а не по мере»[273]).

Но если благодатная черноземная почва в соединение с богатыми и обширными угодьями левой стороны Камы манили в поселение одинаково русского и инородца, вследствие чего население в здешних местах увеличивалось с такою скоростью, как это можно видеть на селе Чалнах с деревнями, то, с другой сторона, опасности, угрожавшия поселенцу здешней стороны, были так значительны, что иногда могли парализовать длительность землевладельца, обладавшего довольно значительными средствами и опытностью в деле колонизации. Хотя непосредственное соседство этих стран со степью и ея обитателями, как мы уже знаем, давало себя постоянно чувствовать Прикамскому населенно, однако следует сказать, что опасность конца XVI и первой четверти XVII столетия была гораздо меньше сравнительно с тою опасностью, которая наступила для здешних насельников «тридцатых годах XVII века.

В XVI и в первой четверти XVII столетия обитателями обширных степей, простиравшихся за реками Камою и Волгою, были Ногайцы, которые обыкновенно с наступлением тепла перекочевывали со своими стадами от Каспийского моря к северу, постепенно подвигаясь по луговой стороне Волги вплоть до самой Камы. Хотя Ногайцы и производили при этом набеги на русские окраины, но благодаря умелой и ловкой политике московского правительства, они постепенно были приведены в зависимость от России, так что в конце XVI столетия призвали авторитет русской власти, а в начале XVII века они отдавали в Астрахани русским воеводам в «аманаты лучших людей» своих, которые там содержались «на закладном дворе», как залог, вероятно, подчинения их начальных людей московскому правительству[274]). Кроме того, сами Ногайцы в данное время уже не отличались тою людностью, и среди них не было теперь такого большого количества взрослых воинов, как в половине XVI столетия, когда число воинов насчитывалось у них сотнями тысяч[275]). Вследствие этого нападения и вторжения Ногайцев в начале XVII века уже не могли отличаться тем характером, как в начале или половине XVI столетия. Но обстоятельства резко «меняются с появлением в тридцатых годах XVII столетия на левой стороне Волги нового кочевого народа — Калмыков.

Калмыки своими внешними признаками—короткий, плоский нос, выдающиеся скулы и скосившиеся углы глаз — указывают ясно на принадлежность свою к монгольскому типу, к которому они и относились исследователями прошлого и настоящего столетия[276]). В конце XVI и в начале XVII-го столетия Калмыки жили еще в Сибири, в южных частях нынешней Томской и Енисейской губернии по берегам рек Ишима и Тобола. Калмыки делились на поколения, а последние на роды; поколениями и родами управляли княжеские владетельные фамилии, находившиеся в зависимости от хана, как верховного главы народа. Но ханская власть у Калмыков была ограничена: он имел свой удел и не касался доходов начальников поколений, которые в свою очередь не касались доходов отдельных родоначальников, В начале XVII столетия Калмыцкий хан, по имени Хара-Хула, задумал ввести единодержавие и сильнее подчинить себе отдельных начальников; в свою очередь и владетели поколений захотели господствовать независимо от власти своего хана. Обладая достаточными средствами и авторитетом среди своих подчиненных, владетели поколений объявили себя независимыми ханами, вследствие чего между калмыцкими начальниками поднялся сильный раздор, не мало способствовавший в начале XVII столетия утверждение русской власти на юге Томской и Енисейской губернии. Во время своего движения вперед русские в это время встречались только с малочисленными и рассеянными по стране родами, из которых каждый отдельно защищал лишь свои пастбища; при невозможности же сопротивления род складывал на верблюдов свои пожитки и уходил дальше в иную землю. Отсутствие упорного сопротивления со стороны Калмыков, кроме междоусобий, обусловливается еще и кочевым образом жизни, потому что «народы кочевые, не имея постоянной оседлости, не имеют и большой привязанности к родине»[277]. При этом некоторые калмыцкие князья со своими родичами— дали без труда и присягу подданства Москве (1609 г.). Легкость, с которою в настоящем случай их князья присягнули, объясняется довольно удовлетворительно одним из наших отечественных писателей, прожившим долгое время в Китае и имевшим возможность наблюдать достаточно быть и нравы кочевых народов; он свидетельствует, что обыкновенно «кочевые народы подданством полагают выиграть четыре процента на один; поэтому, при случае, они даже соперничают в готовности подданства. Клятву они считают средством выиграть, а клятвопреступление и вероломство пустыми словами. Таково общее качество кочевых народов; кроме того, они ищут свободы от ясака и возможности служить в войне для грабежу»[278]).

По всей вероятности, из южной Сибири Калмыки уже в начале XVII столетия направились к верховьям р. Урала и к р. Ори[279], где и расположились на некоторое время[280]. В то время, как Калмыки со своими стадами кочевали по р. Ори, они, говорят, услыхали, будто р. Волга гораздо больше Урала и представляет лучшие удобства для кочеваний со стадами. Вследствие этого, один из калмыцких начальников[281] послал нескольких своих подчиненных на месте исследовать достоверность этих слухов; те посетили Поволжье и возвратившись домой, подтвердили, «что действительно по Волге есть много пажитных мест, удобных для кочевания». В данное время между тем по левой или луговой стороне Волги кочевали соплеменники Калмыков— Ногайцы. И вот, когда однажды в тридцатых годах XVII столетия (1634 т.) некоторые ногайские мирзы с своими улусными людьми отправились по своему обыкновению от Астрахани вверх по Волге «за зверем» на прежние кочевья между Волгою и Яиком, то неожиданно для себя наткнулись на Калмыков, которые во множестве кочевали на их старых кочевьях. Дело дошло до столкновения между противникам, и в результате Ногайцы остались в накладе: некоторые из них должны были перейти на правый берег Волги или на Крымскую сторону, а другие обратились к Астраханским воеводам с жалобою на Калмыков и с просьбою о помощи пм против этих пришельцев, которые «их побивали, жен и детей в полон имали и животину отгоняли». Воеводы, которым из Москве поручено было защищать ногайских Татар «от всяких воровских людей», выслали от себя ратных людей; те соединились с ногайскими мирзами и с их улусными людьми отправились против Калмыков и вступили с ними в бой,— но не устояли против них, по донесению воевод, ибо «стоять им было не в силу[282]».

Оставшиеся без защиты Ногайцы луговой стороны Волги, числом около сорока тысяч кибиток, вместе с Турхменцами, кочевавшими по восточной, стороне Каспийского моря, принуждены были подчиняться Калмыкам[283], которые от этого еще больше усилились и таким образом сделались очень опасными для окраинных земель и пограничных городов московского государства. Эта опасность не преминула отразиться на населении, жившем постоянно в Прикамских странах; особенно же должны были ее почувствовать те поселенцы, которые имели смелость поселиться на левой стороне р. Камы и быть может, в это время еще не были достаточно защищены острожками от неприятельских вторжений[284]. Действительно, уже в тридцатых годах XVII столетия (1639 г.) Калмыки, в числе десяти тысяч человек, со своих кочевьев по притокам р. Волги[285] пробираются вверх и нападают на город Самару, который подвергся при этом большой опасности[286]. Через несколько лет, в начале сороковых годов (1643 -1644), Калмыки становятся сильнее: мы встречаемся уже с ними в Прикамских странах, где они, руководимые местными инородцами, нападают на деревни Преображенского монастыря, стоявшие на р. Чертыке и Бездне, и более значительную из них на р. Чертыке совершенно разгромили: десять человек крестьян были убиты; находившиеся в деревне священник с женою, монастырские служебники, рыбные ловцы, и крестьяне с женами и детьми в числе восьмидесяти человек были уведены калмыками в плен; все монастырское и крестьянское имущество в виде большого количества лошадей[287] и всякой рухляди, ценою до четырех тысяч рублей на тогдашние деньги, Калмыки захватили с собою[288]. Озабоченное этим, Московское правительство распорядилось, чтоб воеводы из Самары и Уфы пошли в начале 1644 года с войсками на врага. Калмыки потерпели поражение от самарского воеводы Плещеева, начальники отряда которого за это дело награждены были золотыми[289]. Поэтому постройка острожков для отпора усилившимся неприятельским вторжениям и для защиты поселенцев, которые в данное время жили постоянно на левой стороне р. Камы, явилась мерою крайне необходимою. Вследствие этого в сороковых годах XVII столетия уже встречаемся здесь с тремя острожками: Ахтачинским, Шешминским и Мензелинским[290]; о Шешминске даже прямо говорится, что он построен был в царствование Алексея Михайловича,—вероятно, в самом начале «для обережи Закамской стороны, от воровских людей, от Башкирцев и от Калмыков»[291].

Если мы посмотрим теперь на поселения Преображенского монастыря по р. р. Чертыке и Бездне в половине XVII века, то состояние их покажет нам наглядно ту тяжелую и неблагодарную работу, которую должен был в это время нести здесь как поселянин, так и землевладелец—монастырь. На р. Чертыке обозначена—«пустошь, что была деревня Чертыковская старая», в которой находилось «по гривам» пустой, некогда пахатной земли 60 десятин в трех полях; затем на р. Бездне «того монастыря пустошь, что была починок Старцов», где было перелогу 90 десятин в каждом поле. Вслед за этим идут населенные земли в виде «сельца, что была деревня Чертыковская Мельничная на р. на Большой Бездне»,— в нем, сверх монастырского двора, в котором жили «старец да работники переменяясь», находилось лишь два крестьянских двора и 10 бобыльских, с пашнею «по гривам.» 45 десятин в каждом поле. Кроме небольшого сельца с довольно значительною впрочем пахотою мы находим еще тут только что образовавшийся починок Богданов на озере Утешев[292], о котором сказано, что в нем «живут на льготе Чюваша, а селятся вновь»,— «пашни и перелогу дикого поля по гривам» в этом починке было 12 десятин в каждом поле[293]. Правда, мы находим, что русское правительство вскоре завязывает мирные отношения с Калмыками, кочевавшими по р. Волге, и достигает того, что они в конце царствования Михаила Федоровича присягнули «быть под высокою царскою рукою, чтоб им (Калмыкам) давали довольный торг в государевых городах, а войною им на государева города и уезды не приходили»[294].

Но подданническая присяга калмыцких ханов точно так же, как в XVI столетии присяга князей ногайских, имела для России более формальное значение, чем по существу дела; она, по всей вероятности, давалась ими лишь для того, чтобы получать от русского правительства разные подарки, до которых всегда охочи были начальники кочевых народов. Как в прежнее время начальники Ногайцев не особенно стеснялись своими клятвами, а при удобном случае вторгались и грабили Россию, так теперь Калмыки, их соплеменники, не обращают внимания на свою присягу о подданстве русскому государю, и их тайши (начальники) «на той своей шерти не устояли, учали приходить под Сибирские города, под Уфу, под Саратов, под Астрахань и на Ногайские улусы; и проходя города и уезды воюют, села и деревни жгут, ногайские улусы разоряют, людей побивают и в полон емлют»[295].

При подобных условиях правительству молодого царя нельзя было не обратить внимания своего на большие опасности, которым в сороковых годах XVII века подвергались выселки, появившиеся на р. Чалне и на соседних с нею реках,— тем более, что почти все они принадлежат дворцовому ведомству, ибо, как мы знаем, поселения здешние основаны были общиною крестьян выходцев из дворцового села Елабуги и возникли на свободной, т. е. на государевой земле. Ближайший к селу Чалны острожек был Мензелинский, находившийся на расстоянии десятков верст; поэтому правительство распорядилось в 1650-м г. построить среди здешних поселков городок[296]. Город воздвигнут был при впадении р. Чалны в Каму; стоял он на горе над последнею рекою, окружен был со всех сторон тарасным валом, и сверх того с двух сторон, обращенных к земле, рвом, около которого вбиты были надолбы[297]; кругом города по рву выстроены были шесть башен, из которых четыре угловые были глухие, а двое в середине с проезжими воротами и образами над воротами[298].

В том же году поручено было «в новом Чалнинском городке устроить 100 человек конных белопашенных казаков», воторым «велено дать жалованья денег на дворовое строение по осьму рублей человеку; да на семена хлеба» по три четверти ржи, по пяти четвертей овса человеку; да им же дано земли на пашню по 20 четвертей и сенных покосов против Мензелинских белопашенных стрельцов», — впоследствии каждому из них дано было по 5 десятин сенокоса или же по 100 копен. Как постройка города, так и водворение в нем казаков сделано было собственно «для оберегания от приходу Калмыцких и Ногайских воинских людей»[299] Белопашенные казаки, по всей вероятности, набраны были из охочих гулящих людей, которых в это время было довольно на Руси; судя по их прозвищам, они вербовались в разных местах и городах, как ближних, соседних Чалнам, так и самых отдаленных от них. Так, в 1651 году мы здесь встречаемся с дворами: «Елабуженина», «Сарапульца» «Лаишевца» (2 двора), «Уржумца», «Ветлуги», «Самаренина», «Пермитина», «Устюженина» (2 двора), «Двинянина» (2 двора), «Ярославца» и «Астраханца»; сверх того, такие прозвища у некоторых, как «Кожевник» (3 двора), «Сапожник», «Седельник» и «Портной» могут навести на мысль, что иным из белопашенных казаков не чужды были и промыслы[300]. Все белопашенные казаки были водворены под городом. О поселении их сказано следующее: «около города Чалнов, подле городовой стены от речки Чалны и до речки Камы отмерено на площадь от города до усаду, где быть дворам конных служилых казаков... с двух сторон города по 30 сажень; да на усады отмерено около той площади по обе ж стороны... подле Камы р. вверх, и подле речки Чалны по угорам росчистные земли 12 десятин с половиною».

Белопашенные казаки были разделены на десятки, имевшие своих десятников, избираемых, кажется, на год; во главе нескольких десятков стоял пятидесятник[301]. Пашенную землю приказано было им отвести, «чтоб к городу ближе», при чем относительно ближайших пахотных полей, которые отойдут белопашцам, пояснено следующее: «вместо тех земель, чьи крестьянские земли отойдут белопашцам велено (им крестьянам) отвесть где пригоже, чтоб по государеву указу белопашенных казаков дворами, пашнями, сенными покосы построить вправду, смотря по тамошнему делу, а крестьянам бы в пашне и в сенных покосах и во всяких в угодьях утеснения не было»[302]. Белопашенные казаки разделены были на две части и каждая с особым пятидесятником поселена была под городом в отдельной слободе: одна на берегу р. Камы, а другая на берегу р. Чалны. Год спустя (1651 г.), уже «белопашенные казаки дворами построились и пашни пахать и хлеб сеять учали». В городе находились шесть затинных пищалей[303]; дубовый с выходом погреб, где хранился порох; амбар, в котором хранилось «стрелецкое знамя дороги зеленыя, на нем вышит крест дороги алыя»; изба тюремная, изба караульная у Спасских ворот; да в городе же на карауле по переменно стояли пять человек белопашенных казаков или стрельцов, которые жили за городом. Всем белопашенным казакам было дано сто ручных пищалей, и «по государеву указу по их по всех по сте человеках были взяты поручния записи в государеве денежном жалованье и в семенном хлебе и в службе и в житье»[304],—т. е. они, вероятно, были обязаны взаимною круговою порукою. Пахотная земля отведена была им та, что принадлежала крестьянам села Чалны, по обе стороны села несколько выше «против Вятского взвозу» со включением усадебной земли деревни Мироновой, ближайшей к Чалнам, из которой крестьяне были переведены в село и в деревни, к нему тянувшие; всей пашни отведено было им 2000 четвертей в каждом из трех полей[305]; сенные покосы им отвели по реке Шильне и в других ближайших местах на 10,040 копен[306], —«а больше того казакам к их землям покосов дать не из чего, потому что близко Чалнов лишних покосов нет». Лес на дворовое строение и на дрова отведен был белопашенным казакам на 500 десятин по близости «в их межах меж пашен», а хоромной их лес находился подальше, за рекою Шильною, против сенных покосов, где был бор, который они должны были пользоваться «вообще с государевы с чалнинскими крестьянами». Наконец сказано, что «по их же казачью челобитью в их межах и урощицах отведено 20 четвертой пашни в церкви, которую впредь но своему обещанию» белопашенные казаки должны здесь достроить. Самое село с этого времени именуется не как прежде— Чалны, а «Мыс», потому что Чалнами стал называться новый городок[307].

Если мы, пользуясь описью 1651 года, взглянем на село Чалны-Мыс с прилегающими к нему деревнями и починками и сравнишь его тогдашнее состояние с тем состоянием, в котором он находился в сороковых годах XVII столетия, то мы не можем не обратить внимания на изменения, которые в некоторых отношениях произошли за это время в нем. Не смотря на незначительность данного промежутка времени, мы теперь находим здесь новые деревни и починки, с которыми прежде не встречались. Таковыми были две деревни и пять починков[308],— при чем в одной деревни[309] обозначено «пашни пахотные новоросчистные добрые земли 130 четвертей»; в монастырской починке[310] тоже отмечено «пашни паханные новоросчистные добрые земли под бором 4 четверти, да перелогу и росчисти непашенной 7 четвертей». В другом починке[311] при четырех тяглых дворах значится 11 льготных; при этом отмерено «пашни и диких полей... ново прибылым крестьянам бобылями, которые впредь прибудут[312]. В самом селе Мысе число дворов за это время увеличилось: в нем живут теперь 123 крестьянских двора, у которых значительная пахота и большое сенокос[313]. Состав населения в селе был довольно разнообразен: среди крестьян, встречаются дворы крестьянские с такими прозвищами, как «Галичанин» (2 двора), «Вятчанин» (2 двора), «Стародубец», указывающие, по-видимому на места, откуда владетели дворов пришли, или же «Мордвин»—прозвище, свидетельствующее о происхождении данного лица. Крестьяне села описываются по вытям отдельно, и каждая выть имеет особое наименование, как бы указывающее на своего представителя: так, например, описывается «Замараева выть», — а в конце описи мы узнаем, что староста Чалнинских крестьян прозывался «Тренка Замарай»[314]. Среди бобылей села Мыса на денежном оброке означен «Гришка Кузьмин, торгует мелким щепетильем», затем встречаются бобыли с прозвищами «портной мастер», «сапожник» и «бочкарь»; в селе же находились два двора «торговых людей», которых владетеля жили здесь «для откупных промыслов»: обладатель одного из нес тягло на Москве в Бронной слободе, а в селе жил шестой год «для откупного кабацкаго и таможенного промыслу»; владетель другого жил на тягле во Владимире, предоставив своему двоюродному брату, Владимирскому же тяглецу, торговать на селе из двух амбаров солью и хлебом; сверх того, «у него ж (т. е. у владимирца) на монастырской земле солодовня, ростит солод и отпускает в Астрахань»[315]. Таким образом мы встречаемся на окраине не с одними земледельцами из коренной России, а также и с предприимчивою энергией торгового великоросса, который, живя подчас за тысячи верст, умел организовать в эксплуатировать дело с барышем для себя и не без выгоды для других людей не только здесь, на месте, но и в отдаленной отсюда Астрахани. Поселения, тянувшиеся к селу Мысу, за это время также в большей или меньшей степени увеличились, причем и характер некоторых поселков успел более прежнего выясниться; так, Набережная слобода на р. Каме[316], несколько увеличившись, получила теперь более промышленный характер что замечается не в некоторых только прозвищах поселенцев слободы, — «рыболов» (4 двора), «Кожевник», «Перевозчик»,— но также и в сравнительно меньшей, чем в других поселениях, пахоте и сенокосе у слобожан»[317].

В некоторых других деревнях, если не всегда замечаем серьезное увеличение тяглого населения, то зато постоянно встречаем дворы льготных людей, — притом в пропорции иногда очень значительной, сравнительно с наличным составом населения в деревне[318]. В одном из подобный поселков, в котором застаем иного льготных дворов, по описи можно отчасти видеть, каким образом здесь заселялись свободные земли и как иногда увеличивалось население в селах и в деревнях. В деревне Средней Шильне, после описи жилых и тяглых дворов сказано: «тоеж деревни Середние Шильни льготных крестьян», вслед затем идет опись льготных дворов, которые расположены особыми группами с отдельным лицом во главе; эти группы состоят из двух, девяти и более дворов. По-видимому группы эти являлись в деревни отдельно, принимались крестьянскою общиною деревни и селились на известное время на льготе. Очень вероятно, что и группы новых поселенцев в свою очередь составляли общину, при чем известное лицо могло быть уполномоченный пли представителем данной группы в ее переговорах с деревенскою общиною, которая принимала ее к себе и уступала членам группы на определенных условиях землю усадебную, пашенную и угодья; деревенская община могла оказывать группе и некоторую материальную помощь на первых порах их жизни на новом месте. Так, после вышеприведенного выражения следует опись группы, состоящей из двух дворов крестьянских, из коих в одном дворе живут два брата, а в другом один крестьянин; в заключение сказано: «и тот Фетька Яковлев с товарищем изо льготы выдут во 162 году» (1654); вслед за этим идет опись другой группы дворов состоящей из 16 человек; начинается опись дворов Стеньки Федорова с детьми и заключается следующим образом: «И те шестнадцать человек Стенька Федоров с товарищи из льготы выйдут во 163 году» (1655). Затем следуют еще две группы, состояния — одна из четырех крестьянских дворов с братьями и детьми, а другая из девяти, опись каждой из них заканчивается таким же образом, как и предыдущих, при чем заключительные слова относительно последней группы: «и те девять дворов Власко Яковлев с товарищи сели на льготу в нынешнем во 159 году (1651), а из льготы выдут во 165» (1657), указывают нам и срок льготы, на который могли приниматься группы отдельных переселенцев деревенскою общиною на свои земли[319].

Из этого можно видеть, что прилив новых переселенцев в Закамские страны продолжался, и что это обратило на себя внимание правительства молодого царя, которое построением здесь городка и водворением в нем служилых людей полагало защитить ближайших к нему поселенцев от усилившейся опасности. Но трудно допустить, чтоб русское правительство, сознавшее ненадежность единичных и отрывочных мер на правой стороне Волги, вследствие чего оно довольно энергически принялось за построение Симбирской укрепленной черты,— трудно, повторяем, допустить, чтобы оно сооружение Чалнинского города вместе с уже существовавшими острожками считало мерою достаточной для защиты Закамского населения, опасность которого со стороны кочевых обитателей степи была несравненно сильнее, чем у обитателей правой, нагорной стороны. По всей вероятности, правительство смотрело на это дело только как на временную меру, которая, во всяком случае, была лучше, чем ничего. Справедливость настоящего предположения, между прочим, подтверждается тем, что в самом начале пятидесятых годов (в 1651 году) по поручении правительства в Закамской стороне делались разыскания некоторыми служилыми людьми[320], которым поручено было составить план укрепленной Закамской черты или линии. Для помощи в настоящем деле служилым людям, к ним прикомандированы были «в вожах» некоторые инородцы, имевшие вотчины за р. Камою, которые вследствие этого должны были хорошо знать здешние места и этим знанием могли быть им полезны[321] в Закамской стороне. Таким образом, составлена была «роспись в чертеж Закамской засечной земле», по которой должны были быть выстроены «города и жилые и стоялые остроги и всякие засечные и земляные и деревянные крепости от р. Волги до Ику реки и по Ику вниз до Камы реки».

Изготовленные планы Казанскими воеводами отосланы были в Москву в Казанский приказ; здесь их рассмотрели, одобрили и в 1652 году прислали обратно в Казань к боярину и воеводе князю никите Ивановичу Одоевскому с товарищи, с повелением, чтоб они устроили все «до росписи и чертежу, в которых местах городком и острогом и засечным крепостям быть пристойно»[322]. Всдедствие этого призвания в 1652 г. с наступлением лета «по государевой грамоте» открылись работы по построению укрепленной Закамской черты линии. Для работ по Закамской черте по указу наряжались из Казанского уезда «подымовные люди» и как кажется, преимущественно Чуваши, Черемисы и Вотяки. На первый год из их среды бралось «в степь, в работу, в деловые люди» по одному рабочему с трех дворов, а впоследствии брался один работник с шести дворов. Инородцы, хорошо знакомые с Закамской стороной, определялись «по прежнему быть в вожах» при работах на Закамской черте[323]. По мере построения черты на нее переселяли людей из разных мест, водворяя их здесь на время или «на вечное житье»; кроме того, по черте заводились «проезжие станицы», которыми начальствовали головы, руководимые вожаки из тех же, знакомых со страною, инородцев[324]. По всей вероятности, и по Закамской черте, как на Симбирской, работы производились в разных местах одновременно, ибо это удобнее было и для рабочих людей, которые набирались из разных частей обширного Казанского уезда, вследствие чего одним сподручнее было работать около р. Ику, а другим около р. Волги.

Как результат подобных работ, появляется на луговой стороне р. Волги, выше впадения р. Черемшан, в местах, где в двадцатых годах XVII века были рыбные ловли Покровского монастыря «в Нижних Тетюшах», город Белый Яр, «поставленный» в... 88 саженях от Волги[325].

Построен был город на низком месте и большей частью из соснового леса. Белоярский город представлял собою четырехугольник, стороны которого были почти равны[326]. Окружен был город тарасным валом в сажень вышины и столько же ширины, в котором утвержден был острог, подымавшейся из тарасов на две сажени; с половодной стороны к тарасам устроен был земляной привал, а по валу в разных местах «для бою деланы лавы»[327]. По валу устроены были восемь башен, из коих четыре были восьмиугольные, глухие, и стояли по углам города, — остальные были четырехугольные; из числа последних трое были с проезжими воротами, над которыми были иконы[328]. Башни были расположены в городе следующим образом: одна с северной стороны города («с Казанскую сторону»), другая с западной стороны («от Волги») и третья с южной стороны («от волошки Бушуйки»[329]; одна из проезжих башен и четыре угловых были с вышками на верху[330]. В городе около проезжих ворот находились караульные избы; кроне того, в нем помещались общественные здания, церковь, дворы причта и нисколько стрелецких дворов[331]. Вооружение Белоярского города состояло из трех пищалей медных в станках на колесах, трех пищалей полковых и 405 самопалов[332]. Кругом города, на расстоянии двух саженей от вала, выкопан был ров в две сажени глубиною; от наугольной башни города с южной стороны до Волги р. «поставлены были двойные надолбы»[333]. О населении Белоярского города известно следующее: в сентябре 1653 года Лаишевскому воеводе Лаишеву поручено было из Казани «выбрать сто лаишевских конных служилых казаков, добрых и семьянистых и сказать им, что по государеву указу велено их с женами и с детьми перевести на Белый Яр, строить на вечное житье»; при этом прибавлено: «переводить их на Белый Яр нынешнею осенью после пашенные пары, чтоб они рожь сеяли в Лаишеве на прежних своих землях, а яровой хлеб сеять на Белом Яру».

В этом же распоряжении говорится, чтоб переведенцы вперед отправили «своих детей и братью и племянников», да в сами б «готовились на переведенье на Белый Яр», т. е., велено было им «в зимнему времени сена готовить и бревна на дворовую селитьбу»[334]. Среди переселенцев, делившихся на десятки, бывшие под начальством 8 десятников и двух пятидесятников, встречаются семьи, в которых не только глава, но и другие члены семейства в числе двух или даже трех членов отмечены годными в службу[335]. Такие их прозвища как: «Тетюшенин», «Арзамасец», «Нижегородец», или же такие, как «Мещеров» и «Нагаев», могут навести на мысль, что служилые казаки в Лаишеве вербовались в это время из охочих людей различных городов и разнообразного происхождения[336]. В этот же год на конную службу в Белый Яр переведены были 29 человек «полоников» из Тетюш с их десятниками и 9 человек ссыльных, тоже определенных здесь на службу, подобная прозвища у ссыльных, как «Чебоксаренин» (2 двора), «Цывиленин» и «Саранец,» указывают нам, из каких мест преимущественно были эти люди[337]. Все переселенцы, определенные в белопашенные конные казаки, поселены были «за городом, с трех сторон города», и из них образовались две слободы. Всякому переведенцу отведено было («земли под двор, под огород и под гумно по 40 сажень длиннику, по 10 поперечнику»; сверх того, им намерены были отвести земли на пашню в определенном количестве четвертей и сенокосу, но не отвели, «потому что близко города Белаго Яру в черте пашенные земля и сенных покосов нет». Слободы защищены были от неприятельских нападений надолбами[338].

Непосредственно от города Белого Яра начиналась укрепленная Закамская черта, состоявшая из группы сооружении, тянувшихся по правой стороне Большого Черемшана, так что кочевому неприятелю надобно было при вторжении перейти сперва эту реку, и потом уже он встречался с укрепленною чертою. При сооружении укрепленной линии строившие ее старались, по-видимому, приспособляться и пользоваться природными особенностями, который встречались им на пути, вследствие чего находим, что одни укрепления воздвигались в степных местах, а другие в лесных; но так как в здешних местах господствовал лес, то поэтому на черте между укреплениями преобладает «засека». От наугольной башни за рвом, на пятисаженном расстоянии, «поставлено острогу», который примыкал в тарасному валу, сооруженному «дубровою и степью чистым местом до черного лесу» на пространстве четырнадцати верст и 63 сажень; в частности говорится, что «тарасы рублены в крайнем сосновом и в дубровном лесу, в вышину до обламов две сажени, поперек тож; а обланы рублены в пол-аршина и в три четверти, и в тарасах насыпана земля»[339]. По тарасному валу построены были в разном расстоянии еще особые небольшие укрепления, которые назывались городками и выводами; всех таких построек по валу сделано двадцать пять на четырнадцати - верстном расстоянии[340]. Со стороны поля, в расстоянии двух и более саженей от тарасного вала, городков и выводов, на всем этом пространств был выкопан ров в две сажени глубины и в три ширины («в государеву сажень»). От конца тараснаго вала по направлению» «к засеке, под увал, на десяти саженях поставлены «тройные надолбы». Затем чрез черный лес на расстоянии двух верст и девятисот саженей устроена была «валежная засека_в крецких тонких местах», шириною от 40 до 60 саженей, — при чем в засеке лес вален всякой: дубняк, вязник, липняк, ольшняк; от корени деревья рублены в аршин и в два аршина». Около леса, в котором была устроена засека, на пространстве нескольких сажень находилось топкое место, вследствие чего здесь вбиты были «семерныя надолбы», примкнувшие непосредственно к новому тарасному валу за черным лесом. Здесь на пространстве двух верст и 350 сажень сооружен был снова вал, по которому «сделаны четыре городка, да четыре вывода на польскую сторону»; за тем по-прежнему, на известном расстоянии от этих укреплений, выкопан был со стороны степи ров известной уже глубины и ширины. От последнего тарасного вала «в гору ко рву поставлено на тридцать сажень острогу». Здесь на речке Ерыкле, текущей с севера и впадающей в Большой Черемшан, на правом берегу ее построен новый острог, назвавшийся от реки Ерыклинским. От города Белого Яра до Ерыклинского острога «всего валового и пядолбного и острожного и засечного дела» было устроено на расстоянии девятнадцати верст и 343 саженей[341].

Ерыклинский острог стоял под горою в лощине[342] и по величине много уступал городу Белому Яру. Острог имел вид четырехугольника, которого длина равнялась 52, а ширина 42 саженям. Вышина острога была около трех сажень, и в нем находилось шесть башен; из них две, обращенные одна на север[343], а другая на юг[344], имели проезжие ворота и вышки и были несколько больше остальных четырех, угловых и глухих, без вышек. Башни в Ериклинском остроге, быть может, вследствие меньшей величины самого острога, были несколько меньше Белояровских Башен, поэтому с их вышек открывался не столь обширный горизонт, как с предыдущих; на вышке одной из проезжих башен острога (на северной) находился государев вестовой колокол»[345]. В Ерыклинском остроге, как и в Белоярском городе, «по острогу для верхнего бою... деланы лавы»; внутри острога у двоих проезжих ворот тоже встречаем две караульные избы и сверх того общественные здания, с тем отличием, что в Ерыклинске, вследствие его меньшего объема, некоторые здания, как церковь с дворами причта, не могли поместиться в середине, а потому построены были вне острога у северных проезжих ворот. Вооружение Ерыклинского острога было еще незатейливее Белоярского: одна пушечка в станке на колесах и шесть пищалей затинных, из которых четыре расположены на острожных башнях, составляли наличный арсенал острога[346]. Подобное вооружение может, с одной стороны, свидетельствовать о скудости в то время правительственных средств, ибо, вероятно, правительство затруднялось снабжать воздвигаемые на окраине укрепления более значительным вооружением, — с другой стороны, такое вооружение отчасти указывает на не значительные силы у того неприятеля, против которого оно могло почитаться порядочным средством защиты. В Ерыклинском остроге, как и в Белом Яру, на определенном расстоянии от острога выкопан был ров известной уже глубины и ширины, который, подобно предшествовавшему, в случае надобности, мог наполняться водою из речки, у которой поставлен был настоящий острог. Для заселения Ерыклинского острога переведены в 1653 году «из села Чалнов сто пятьдесят человек пашенных крестьян и устроены в казачью службу»; на их счет были приобретены некоторые книги церковные и образ[347]. Еще летом 1652 года по указу государя отправлен был из Казани дворянин вмести с подъячим в село Чалны с деревнями с повелением—«села Чалнов служилых людей стрельцов и пашенных крестьян и бобылей всех до одною человека перевесть на Закамскую черту и устроить их на Закамской черте в жилых городах и острогах где пригоже».

Для осуществления этого плана «велено им (дворянину и подъячему) села Чалнов деревень и починков крестьян и бобылей и стрелецких детей и братью и племянников и захребетников переписать до одного человека, а переписав велено их отвести на Закамскую черту в новые города и остроги и устроить их в тех новых городах и острогах на вечное житье в службы по государеву указу и по рассмотрению, сколько в котором месте в какую службу устроить доведется». Так как от здешних мест до Закамской черты расстояние было довольно большое, то правительство, в заботе о том, чтоб «над ними на дороги какое дурно не учинилось,» велело их проводить «до указных мест» дворянину, который должен переписать их вместе с казанскими служилыми людьми. Относительно имущества, которое на месте было у всякого крестьянина в виде хлеба и построек, сказано следующее: «а который у них хлеб стоячей и молоченный и дворы останутся в селе Чалнов и в деревнях и в починках, и тот хлеб и дворы после их велено приказать оберечь тутошним окольным людям, покамест они с Закамской черты для того хлеба и для продажи и для перевозки дворов своих» в село Чалны и в деревни и в починки приедут» далее говорится еще определеннее, что переведенцы свои дворы в селе, в деревнях и в починках могут «продавать повольною ценою», или же буде «похотят перевести на Закамскую черту на указанные места, где им быть в службе», — то в таком случае им «по томуж вольно дворовое свое строение перевести на Закамскую черту и на Закамской черте в указных местах велено им дворы свои строить вскоре безо всякого мотчания»[348].

Подобное переселение для переведенцев» сопряжено было со многими потерями и нравственными страданиями. Значительный ущерб имущественный неизбежен был для всех переселенцев; необходимость расстаться с местом, в котором многие из них родились, другие же, если и не родились, то успели уже осесть и не без труда обзавелись избою и домашним хозяйством, что теперь с риском и значительными издержками нужно или перевести за сотни верст, или же отдать на месте за бесценок постороннему человеку,— перспектива всего этого естественно должна была во многих переведенцах возбуждать неудовольствие, которое при случае могло перейти в ослушание правительственному распоряжению. Это предвидело правительство, и поэтому в конце встречаемся с таким распоряжением: «А будет которые служилые люди, стрельцы и крестьяне и бобыли на Закамскую черту из села Чалнов, из деревень и с починков ехати не похотят, и тех велено выслать в неволю; а за ослушание велено им делать наказание: бить батога и сажать в тюрьму; чтоб однолично их на Зякамскую черту да вечное житье выслать всех нынешний летом»[349].

Прежде чем следить за устройством Чалнинских переведенцев на Закамской черте, рассмотрим те изменения, которые произошли за год в городе Чалнах и в селе Мысу с деревнями. Теперь мы уже застанем церковь, которую белопашенные казаки, нынешние стрельцы, обещались, как мы знаем, построить здесь. Не одна церковь, но и «всякое церковное строение», по показанию старцев Семиозерной пустыни, которые жили подле церкви в трех кельях, принадлежало им. Затем в среде стрельцов, бывших казаков, теперь замечаем присутствие новых личностей, которых не встречали год тому назад. Так, между ними упоминаются стрельцы с прозвищами: «Мысовец», «Солдат», «Свияженин» (2 двора), «Хохлуша-Ломоносов»; владетели двух дворов носят прозвание «Портной-Швец»[350]; взамен этого некоторые стрельцы означены в бегах, а их оружие сохранялось в городе. Кроме того, у стрельцов в настоящее время в соседстве попадаются изредка гулящие люди, при чем такое прозвище, как «Вятчанин,» может нам указывать на место, откуда пришел этот гулящей человек. Затем, дети некоторых стрельцов отмечены теперь «в пахотных»,— следовательно, они чрез их посредство как будто начали уже ассимилироваться с местными общинами пахотных крестьян[351]. Село Мыс-Чалны в описываемое время именуется уже посадом; среди крестьян этого села, кроме людей с известными нам прозвищами, теперь попадаются новые люди с прозвищами: «Пермяк» (2 двора), «Новосел», «Шерстобит» (2 двора). Как в самом посаде, так и в некоторых поселениях, к нему тянувших, по прежнему встречаемся с пустыми дворами, которых владетели отмечены «отданными во крестьянство» служилым людям ближайших уездов[352].

В некоторых деревнях, тянувших к селу-посаду, население за этот год увеличилось довольно серьезно: так, на пример, в одной деревне вместо прежних тринадцати дворов теперь находим сорок семь[353]. И здесь прозвища крестьян и захребетников иногда указывают на место, откуда приходило население в Закамскую сторону: Так, в монастырской деревне «Середь Тихих гор» из пятнадцати дворов четыре крестьянина и один захребетник носят прозвище «Пермяк»[354]. Но вместе с этим в описываемое время встречаемся иногда в деревнях с явлениями, которыя как бы свидетельствуют, о новом процессе, начинающемся в здешних поселениях: так, нам уже попадаются деревни, в которых число пустых дворов не только равно, но иногда значительно превосходит собою количество жилых дворов крестьянских; при этом следует заметить, что владетели некоторых пустых дворов обозначены перешедшими с левой стороны Камы обратно на правую[355]. В заключение не лишним будет упомянуть, что в селе-посаде в данное время находились на р. р. Чалне и Мелекесе шесть мельниц, из которых три были «па откупу за Москвитином за Федькою Гурьевым», при чем за одну мельницу он вносил двадцать рублей откупных денег на год; в деревне Средней Шильне на р. того же имени также стояли в это время две мельницы, которые были «на откупу за крестьянами той же деревни»[356]. И вот пашенные люди из села Чалнов переведены были в количестве ста пятидесяти человек на Закамскую черту в Ерыклинский острог и определены были здесь для конной казачьей службы. Около острога они построили себе 133 двора и поселились в двух слободах. В 1655 году им отвели пашенной земли и сенокоса в определенном, количестве, обеспечивающим лично каждого, смотря по его званию[357]. В описываемое время в тех же полях отведены были пашня и сенные покосы также и для пеших стрельцов, на случай, если таковые присланы будут, или же в будущем окажутся охотники из местных людей[358].

От рва Ерыклинского острога, примыкавшего к глухой, угольной башне, шла укрепленная черта, которая начиналась по прежнему сперва острогом на расстоянии нескольких саженей, а за ним простирался опять тарасный вал с обламами на верху и рвом со стороны поля известной уже глубины и ширины лесными пространствами устроены были по прежнему засеки определенной ширины, а «топлыми» местами (около рек) устанавливались по всему болотному пространству «семерныя надолбы». Но так как тут среди лесных пространств не встречалось таких значительных открытых мест, как между городом Белым Яром и Ерыклинским острогом, то поэтому здесь встречаем несколько раз на расстоянии около 200 саженей один тарасный вал со рвом при нем без городков и выводов. Но коль скоро открытое пространство приближается к 100 саженям, то опять встречаемся с городком при тарасном вале. Преобладание леса на пространстве между Ерыклинским острогом и Тиинским обусловило собой преобладание засеки над тарасными валами и городками по укрепленной черте, которая тянулась на расстоянии около двадцати двух верст от Ерыклинского острога[359].

Речка Тия, как и Ерыкла, течет с севера и также впадает в реку Черемшан с правой стороны; здесь, на левой стороне Тии, на ровном месте[360] построен был острог, получивший, как и предыдущий, свое наименование от речки, у которой стоял. Не только общий план Тиинского острога с таким же количеством башен, но и его величина близко подходила к Ерыклинскому острогу, — так что описание предшествовавшего укрепления может собой заменить настоящее[361]. Внутри Тиинского острога встречаемся с теми же общественными зданиями, как и в Ерыклинском остроге; церковь тут находилась также вне города и как в предыдущем остроге, стояла около южных проезжих ворот; но при описании церковного имущества здесь отмечен «малый колокол, строения мирского». Вооружено в Тиинском остроге было в общем столь же незатейливо, как и в Ерыклинском[362]; вне острожное укрепление состояло из того же рва, который выкопан был кругом и расстоянии двух саженей от острога. Для того чтоб населить Тиинский острог, в 1653 году перевели сюда пятьдесят конных стрелков с семьями из Ахтачинского острожка; к ним присоединены были сто человек чалнинских пашенных крестьян; на всех их здесь возложена была конная казачья служба. Поселены были они возле Тиинского острога в двух слободах, в 136 дворах. Такие прозвища в их среде, как «Сарапулец», «Свияженин», «Темниковец»(2 двора) и «Царицынец», свидетельствуют наглядно об их сбродном составе. В соответствии со службою и званием, каждому из них, как и в предыдущем остроге, отведена была земля на пашню, с тем, впрочем, различием, что «Сенных покосов ин не отведено,— косят по тем же пашенным полям»; вероятно, это обусловливалось отсутствием сенокосов вблизи настоящего острога.

Серьезная опасность, грозившая окраинному населению со стороны Поволжских степняков, вместе с малым количеством собственного населения, особенно военного, задолго до описываемого времени побуждала русское правительство обращаться к иноземцам, которых оно водворяло при случае на окраине, стараясь пользоваться здесь их энергией и силами. Так, в конце XVI века (1599 г.), при Борисе Годунове, мы встречаем в Казанском уезде испомещенными иноземцев: здесь упоминаются «немецкие поместные деревни». При Михаиле Федоровиче (в 1619 I.) в Казанском уезде были испомещены землями двое служилых Литвинов; при нем же некоторых иноземцев, которые приезжали в Москву из разных мест от голода и нужды, с побоев или заворовавши, ссылали на корм в Казань и другие понизовые города[363]. В данное время Московское правительство стремится тоже воспользоваться средствами, которые очутились в его распоряжении в 1654: году вследствие счастливо начавшейся войны с Польшею за Малороссию». Как известно, главная часть русского войска, под предводительством царя Алексея Михайловича, направилась к Смоленску, который чрез два слишком месяца сдался ему. В Смоленске, как в большой пограничной крепости Польского государства, между многими военными людьми находились Смоленские шляхтичи и казаки, которые универсалами польских королей были обязаны в городе нести крепостную службу, за что некоторые из них «в стороне королевского величества предоставлены были мастности и земли». Число шляхтичей и казаков в Смоленске, по-видимому, было довольно значительно, ибо они разделялись на четыре отряда, различавшееся по цвету знамени — белого, черного, красного и желтого. В 1655 году решено было Смоленских иноземцев всех знамен водворить «на вечное житье» в Казанской губернии; вследствие этого их прислали в Казань, причем «велено устроить по Закамской черте дворами и землями и сенными покосами и всякими угодьями»[364]. В этом году из Смоленских иноземцев в Тиинский острог присланы были_ 127 человек, принадлежавших к белому знамени; к ним в скорости были присоединены еще 14 человек, так что образовался отряд из 141 человека. Всем им около Тиинска отведены были земли: «под дворы, под огороды, под гумна... против белоярских конных стрельцов,»—причем каждому из них выдано было «на дворовое строение по шести рублей 26 алтын и 4 деньги». Они построили себе 123 двора, в которых и поселились на житье. Сперва хотели было им также отвести «пашни и сенных покосов, против белоярских стрельцов», но вероятно, вследствие их собственного желания, вместо этого, приказано было им выдавать «государева жалованья поденнаго корму по алтыну на день», что они и получали по 1658 год включительно. Смоленские иноземцы имели в Тиинске свое знамя и знаменщика, своих десятников и поручика, который, кажется, начальствовал ими[365].

От Тиинска Закамская укрепленная черта попрежнему сперва шла рядом с рекою Большим Черемшаном, а потом, перейдя реку Малый Черемшан[366], она принимала северо-восточное направление, подымаясь к р. Шешме, притоку р. Камы. За Тиинском укрепления Закамской черты были те же, что и прежде: точно также от наугольной башни на небольшом пространстве (14 саженей) «поставлен острог»; затем на нескольких стах саженях до черного лесу сделан тарасный вал, насыпанный землею, с городком и рвом со стороны поля, а далее чрез лес известной ширины засека. Но так как полян[367] по пути черты было не много и они были сравнительно не велики, то поэтому тарасные валы не отличались длиною; напротив, сплошной лес начинался не доходя Малого Черемшана и тянулся непрерывно без малого на расстоянии шестидесяти верст. В сорока одной версте от Малого Черемшана чрез лес проходила в направлении с севера на юг «старая вотчинная дорога», которую пересекала устроенная чрез весь лес засека около 50 саженей ширины. В конце леса на поляне, не достигавшей двух верст, встречаемся опять с тарасным валом, тремя городками и выводами со стороны поля, защищенными рвом на протяжении всей поляны. При сооружении вала на этой поляне, он на пространстве 500 саженей сделан был на полсажени меньше обыкновенная[368], «для того, что деланы (тарасы) по старому татарскому валу». После засеки, устроенной по небольшому лесу, открывалась более значительная поляна, простиравшаяся до р. Шешмы; здесь снова построен был тарасный вал с восемью городками и девятью выводами по валу, и снова на расстоянии трех верст, а 200 саженей при сооружении вала воспользовались находившимися тут остатками старого вала. От тараснаго вала на пространстве нескольких саженей, не доходя реки Шешны, быть, может, вследствие болотистости ее берега, «поставлены тройные надолбы», а на противоположной стороне реки стоял уже новый острог, который, как и предыдущее, получил свое наименование от реки; но так как на этой же реке ниже настоящего находился уже острог, называвшийся Шешминским, то острог, построенный на Закамской черте, стал именоваться Новошешминским, а прежний Старошешнинским. Укрепленная черта между острогами Тиинским и Новошешминским проходила на расстоянии 83 верст, 386 саженей и состояла, как мы видели, преимущественно из засек, устроенных в лесах[369].

На правой, нагорной стороне Шешмы, в расстоянии 174 саженей от реки, «на горе поставлен острог», подходящий по своей величине к предшествовавшим, с такими же шестью башнями, из которых две (на юг и на север) были проезжия, остальные глухие и угольные[370]; все башни в этом остроге были с вышками; здесь также были устроены «для бою лавы» и находился вестовой колокол, только меньших размеров). Вооружение Новошешминского острога состояло из пищали железной в станке, на колесах, другой пищали— полковой и десяти затинных. Внутри этого острога находились, вероятно, те же общественный здания, что и в предыдущих. Что касается населения Новошешминского острога, то в нем водворены были стрельцы в количестве ста человек с их семьями, состоявшими из детей, братьев, племянников и захребетников; переведены были они сюда из Старошешминского острога. Разнообразные прозвища многих переведенцев указывают нам также на близкие и отдаленные места, из которых они приходили в Старошешминск, где вербовались в стрелецкую службу. Так, мы находим стрельцов с прозвищами: «Казанец» (7 дворов),»Устюженин» (5 дворов), «Вятченин» (3 двора), «Алаторец» (2 двора), «Курмышенин» (2 дв.), «Пермяк», «Темниковец», «Арзамасец», «Стародубец», «Владимирец», «Кайгородец», «Торопченин» и «Новгородец». Такие прозвища между стрельцами, как «Мещера» и «Черемискин» могут свидетельствовать о том, что инородцы наравне с русскими имели на окраине свободный доступ в среду служилого сословия[371]. к Старошешминским стрельцам для поселения присоединены были пятьдесят человек пашенных крестьян из села Чалнов да 127 человек смоленских казаков; последние все принадлежали к отряду «красного знамени». Относительно испомещения их в Новошешминске сказано следующее: «А земли им под дворы, под огороды, под гумна, на пашню и сенных покосов отведено, против государева указу, по сколько отведено служилым людям в иных городках»; но нам известно, что многие Сиоленские иноземцы красного знамени, водворенные в Новошешминске, вовсе были «землями не построены», а вместо того им в продолжение многих лет «давали великого государя жалованья по три рубля человеку» вместе «с хлебным жалованьем»; впрочем немногим из них в 1660 году по указу государя велено отвести земли по четыре чети в каждом поле, да на сенные покосы по две десятины»[372].

От рва Новошешминского острога начиналась укрепленная черта также сперва острогом на небольшом расстоянии, затеи продолжалась на пространстве нескольких сот саженей тарасным валом с городком, выводом и рвом со стороны поля. По-прежнему черта держалась северо-восточного направления, приближаясь постепенно к р. Каме. Тарасный вал упирался в «перелесок», которым устроена была обыкновенная засека, оканчивавшаяся у «переполяны», по которой проходил тарасный вал, упиравшийся в лес, тянувшийся на восемь с лишком верст; лесом засека шла до поля, а полем на пространстве нескольких сот саженей построен был тарасовый вал с городком, выводом и рвом со стороны степи. Последний вал примыкал к новому острогу, который стоял не далеко от притока реки Шешмы, речки Кичи, текущей с юго-востока на северо-запад[373]; от речки и острог именовался Кичуевским. Всей черты между Новошешминским и Кичуевским острогами было построено на одиннадцать верст 495 с половиною сажень.

Из городов и острогов, построенных на Закамской черте, Кичуевский острог, по-видимому, был самый малый; при этом в устройстве этого острога заметны некоторые особенности, с которыми мы не встречались в предшествовавших острогах. Все остроги на Закамской черте, которые доселе нами рассмотрены, имели форму четырехугольника, противоположные стороны которого была равны. Это можно вывести из измерения вдоль и поперек, которое обыкновенно делается для определения величины острога, а также из того, что при описании всех острогов упоминаются четыре глухие наугольные башни и кроме того, проезжие. Между тем в Кичуевском остроге находилось всего четыре башни, из которых две были глухие, а две с проезжими воротами; последние башни имели вышки и по обыкновению обращены были одна к северу, другая к югу. Величина проезжих и глухих башен в Кичуевском остроге была несколько меньше предыдущих,— но отдельные части в них были те же. Кроме проезжих и глухих башен, в Кичуевском остроге находились еще два вывода, которые описаны в нем вместе с островными башнями. Далее, величина Кичуевского острога измеряется не вдоль и поперек, как это делалось доселе, а следующим образом: «всего острога с выводами меж башен сто девяносто три сажени с полу четвертью»; таким образом форма Кичуевского острога не может быть определена, не смотря на довольно обстоятельное описание его в акте. Настоящий острог, как и предыдущие, снабжен был лавами для боя и вооружением; но последнего в нем было гораздо менее, чем в каком-либо из предшествовавших острогов: в нем находилась лишь одна полковая пищаль, для которой было припасено ядер и пороху[374]. Внеострожное укрепление в Кичуевском остроге, как и во всех прежних, состояло из рва, который в двух саженях от острога выкопан был кругом него. Относительно населения в описанном остроге сказано следующее: «Служилых людей в Кичуевском на вечное житье никого не построено, а стоят в нем по переменам по пятьдесят человек Казанских стрельцов»[375].

Укрепленная черта за Кичуевским острогом непосредственно начиналась «от острожной выводной стены, от рву» тарасным валом с обламами, который тянулся на расстоянии нескольких сот саженей до речки Кичуя и за нею. Далее черным лесом, на пространстве девятнадцати верст, устроена была засека, до болотистого места на поляне; болотом на расстоянии нескольких саженей установлены были надолбы, затем поляною устроен был тарасный вал, от которого снова «по болоту поставляло тройных надолоб»,— на этот раз на довольно значительном расстоянии (240 саженей). В виду же того, что далее, до р. Заи, болото на довольно большом пространстве поросло березовым и еловым лесом, тут устроена была неширокая засека[376]; сделана же она такою потому, что болото и лес сами по себе могли служить препятствием конному неприятелю (кочевникам), если бы он решился пробираться здешнею стороною; но так как болотное пространство не было сплошным а прерывалось сухими промежутками, то в подобных местах устроены были тройные надолбы. Чрез реку Заю, приток Реки Камы, в том месте, где проходила черта, перекинут был мост, а на другой стороне реки, в небольшом от нее расстоянии, находилось новое укрепление, которое, как и предыдущие, получило название от реки. Пространство всей черты от Кичуевского острожка до города Заинска равнялось 23 верс. 965 саженям.

Заинск, подобно Белому Яру, именуется городом; укрепление это стояло на высоком месте и находилось в расстоянии 279 саженей от моста, что на реке Зае. Город Заинск не был, подобно всем предшествовавшим укреплениям на черте, а «переведен с Камы реки из села Чалнов»[377]. И на самом деле город Заинск близко подходит по своей величине к городу Чалнам: на новом месте он лишь несколько увеличен против прежнего[378]. О городе Заинске в описи сказано то же, что было раньше говорено о Чалнах, т. е. что он «рублен тарасами» и в нем шесть башен, из которых две с проезжими воротами, а четыре наугольные глухие; что «башни и город рублены в сосновом лесу и крыты— башни тесом, а город драницами.»

Вооружение в Заинске находим то, которое прежде было в Чалнах: те же шесть затинных пищалей вместе с дорогильным[379] знаменем; вероятно, что и общественные здания здесь находились те же, которые ранее были в Чалнах. В Заинске не упоминается о рве вне города (должно быть его не было), а говорится лишь о слободах около города, которые защищены были двойными надолбами, расположенными на пространстве 762 саженей «круг города и слобод»[380]. Для заселения Заинска были назначены Чалнинские стрельцы в числе ста человек, к которым присоединены были Смоленские иноземцы казаки в числе 81; те и другие жили, кажется, в отдельных слободах[381]. Относительно предоставления заимским служилым людям земли и угодий сказано лишь следующее: «земли им (Заинским поселенцам) отведено под дворы, под огороды, под гумно и пашни и сенных покосов по государеву указу против иных городков служилых людей»[382].

От моста, что против города Заинска, на пространстве трех верст было болото, покрытое ельником, березняком и осинником, прерываемое иногда сухими местами, вследствие этого здесь попрежнему устроены были по болоту засеки[383], а по сухим местам надолбы. От горы, у которой поставлен был Заинск, на расстоянии двенадцати слишком верст тянулся черный лес до «переполянья», - поэтому на этом пространстве была устроена обыкновенная засека. На «переполянье», имевшей не особенно большое пространство[384], устроен был тарасный вал, увенчанный обламами; но несмотря на незначительное пространство поляны, на ней мы встречаемся с особенным укреплением, которое, вероятно, воздвигнуто было здесь в виду огромного пространства черного леса, который после этого тянулся на 54 версты слишком. Укрепление это описано так: «да в том же тарасном деле проезжая башня с караульною вышкою и с вороты, да на польскую сторону два вывода»; кроме того, по обыкновению со стороны поля в расстоянии двух саженей от этого укрепления был выкопан ров, через который перекинут был мост; здесь же, в одном месте, против тарасов вместо рва «поставлено двойных надолоб 28 сажень»[385]). По всему лесу на огромном расстоянии устроена была от 30 до 50 сажень ширины засека, до небольшой поляны, вдоль которой по обыкновению сделан был тарасный вал с городком; далее начинался «перелесок» с засекой и затем дуброва с тарасным валом и выводом со стороны поля. Здесь опять на расстоянии 14 слишком верст тянулся лес; поэтому в нем устроена была обыкновенная засека, которая на малом пространстве прерывалась тарасным валом и рвом, а потом на расстоянии семи слишком верст снова шел черный лес, через который устроена была засека, упиравшаяся уже в реку Ик[386]). Через последний лес проходила Мензелинская дорога в расстоянии четырех верст от Мензелинского острога, и на ней построена была проезжая башня с караульной вышкой наверху. От города Заинска до самого Мензелинского острага укрепленная черта шла почти параллельно реке Каме.

Над рекою Мензелою, притоком р. Ика, на горе стоял старый острог, называвшийся Мензелинским от реки, на которой находился. В упоминаются пять башен, из коих четыре были глухие наугольные, а одна с проезжими воротами и вышкой. Сверх старого острога теперь здесь построен был новый, о котором сказано, что он «приткнут к стене к старому Мензелинскому острогу». Новый острог по пространству своему был самым обширным укреплением на Закамской черте: кривая линия, охватывавшая этот острог, равнялась 1026 саженям. В нем находились две башни проезжая с вышками, несколько наугольных глухих башень и несколько выводов с башнями. Вообще система укрепления настоящего острога была, по-видимому, сложнее предыдущих. Новый Мензелинский острог тоже стоял на реке Мензеле и построен был выше старого: здесь, на реке, на довольно значительном пространстве (более 100 саженей) устроена была осыпь и отчасти по ней установлен был острог с башней и выводами в разных местах[387]. В некоторых отношениях в Новомензелинском остроге мы встречаем те же укрепления и то же незначительное вооружение, что и в предыдущих острогах[388]. Поселена была в Новомензелинском остроге сотня вновь набранных конных стрельцов, к которым присоединены были 129 человек Смоленских казаков черного знамени, присланных «на вечное житье» в Мензелинск[389]. Хотя в описи собственно нет известий о том, каким образом устроились подле острога стрельцы и иноземные казаки, равно как ничего не сказано об их испомещении здесь землями и угодьями, но мы, имея в виду прошлые факты устройства по черте служилых людей, не сомневаемся, что и Новомензелинские устроены были под острогом в отдельных слободах, точно также, как им, по всей вероятности, предоставлены были здесь пахотные земли и угодья в определенном количестве, «противу городков служилых людей» по черте.

В то время, как работы на Закамской черте подвигались к окончанию, в 1655 году велено было «по новому дозору и чертежу Казанца Ивана Лазарева» сделать к старой засеке, в конце ее, около рр. Мензелы и Ика некоторые дополнения в системе укреплений: во-первых, прибавлено было на версту с лишним засеки лесом; затем на пространстве более четырех верст простиралось поле, а по середине его текла речка Мензела; с одной и с другой стороны речки «полем и дубровою поставлено надолоб и рву выкопано и за рвом частику бито». Сверх того, с каждой стороны реки «на той же поляне поставлена башня». Отсюда в направлении к р. Ику черным лесом на пространстве более семи верст была устроена обыкновенная засека, от которой снова начиналось поле и дуброва, тянувшиеся на две версты вплоть до самого Ика; здесь «поставлены двои четвертныя надолбы и два выкопа подле надолоб». Всего укреплений на прибавочной черте по плану Лазарева сделано было на расстоянии 15 верст и 525 сажень.

Летом 1652 года начались работы по проведению Закамской черты, а в декабре 1657 года боярин и Казанский воевода Салтыков извещает царя, «что по Казанской черте (так названа здесь Закамская черта) валовое и надолобное и засечное дело до Ику реки по 22 число сентября 1656 года подымовными людьми сделано все». Работали на черте подымовные люди Казанского уезда, набираемые по человеку с нескольких дворов, притом главным образом инородцы, - следовательно люди, занятые по преимуществу земледелием и промыслами, требовавшими от них деятельности, которой каждый одерживал себя с семьей. Для подобных людей самое удобное время работать на черте была осень, потому что хозяева за лето могли закончить свои работы. До нас дошло известие, что Закамскую черту действительно «делали в осень не по один год»[390]. Но хотя работы и производились преимущественно осенью, все же они должны были ложиться тяжким бременем на населении Казанского уезда, так как кроме постоянных работ по проведению укрепленной черты в новых местах, рабочим нужно было постоянно чинить укрепления, раньше построенные и местами попорченные вешним половодьем. Не мудрено поэтому, что рабочие люди вследствие подобного труда в продолжение нескольких лет расстроились имущественно в такой степени, что когда закончили наконец работы по проведению вновь Закамской черты, то в сентябре 1656 года решительно отказались дальше оставаться «для поделки (починки) по Казанской черте худых и порченных мест», которые в 1655 году «попортило вешнею водою». Вследствие этого правительство в интересах дела должно было распорядиться, чтоб в том же году «порченныя крепости по Казанской черте и чего будет не доделали доделать иных городов Казанскими подымо людьми»; прежние же работники инородцы не только оставлены были теперь в покое, но в последствие (1658 г.) по их челобитью государь «не велел посылать впредь на Закамскую черту и к поташному делу», дабы они могли свободно заниматься рыбной ловлей и другими своими промыслами[391].

После окончания укрепленной Закамской черты Казанскому воеводе[392] в 1658 году приказано было из Москвы послать за реку Каму жилого человека, которому «велено досмотреть по Казанской черте: засечное и валовое дело и всякие крепости от Белого Яру сделаны ль и совсем ли сделано?» Поэтому для осмотра Закамской черты из Казани отправлен был Никита Гладков, которого, кажется, снабдили инструкцией, поручив осмотреть укрепленную черту на пространстве от города Белого Яра до Новошемшинского острога. Результатом такого осмотра явилось подробное описание укреплений Закамской черты на всем этом пространстве, равно как опись зданий в городе и острогах, населения в слободах и неудовлетворительного состояния, в котором находилась часть укреплений черты в момент осмотра. Свое обстоятельное донесение о состоянии Закамской черты на вышеупомянутом расстоянии Гладков заканчивает следующими словами: «А где по валу объявились худыя и полыя и горелыя места и редкая засека (описанная им в донесении своем), и буде приход воинским людям будет, и воинским людям теми месты пройти будет мочно; а в валовом тарасном деле полыя и худыя и горелыя и в засеке редкия места починить мочно валовым же тарасным делом, а на топлых местах надолбами»[393].

Задолго до окончания Закамской черты между Тиинском и Новошемшинском совершилось в 1654 году происшествие, которое показало правительственным лицам, руководившим сооружениями на этой линии, недостаточность укреплений черты на этом пространстве. От Тиинского острога до Новошемшинского было, как известно, более 83 верст. Главное укрепление на этом пространстве, как мы видели, составляла засека, которая проходила через лес на расстоянии пятидесяти четырех верст. Через этот черный лес на расстоянии сорока слишком верст от Малого Черемшана, как мы уже знаем, пролегала «старая вотчинная дорога». Между этими двумя острогами попадались, между тем, о чем мы также упоминали, остатки от земляных сооружений прежних народов, которыми они, по всей вероятности, старались защитить свое достояние от кочевых обитателей Низового Поволжья, ибо поволжские степи искони населены были кочевниками, чередовавшимися друг с другом лишь в названиях, а не в занятиях и в хищнических инстинктах. Остатки эти должны были бы предостеречь служилых людей, составлявших план черты после осмотра здешней местности. Но, по-видимиму, они не обратили должного внимания на них и на существование следов некогда значительного города Билярска, находившихся недалеко от вотчинной дороги. И вот события не преминули указать правительству на упущение в проекте служилых людей, составлявших план проведения Закамской черты в здешних местах. В 1654 году «из степи по той вотчинной дороге приходили воинские Ногайские люди и засеку просекли и прошли Закамские места и погромили Саввы Аристова село Жукотино[394] и назад прошли той же дорогой; и после того в том же месте после поставлены в шести местах тройные надолбы поперек дороги, по два звена, в длину шесть сажень, и завалены лесом; да вновь прибавлено валежные засеки с польскую сторону по дороге на двадцать сажень»[395]. Но ограничиться этой мерой в таком исполненном опасностей месте, каким, по-видимому, было настоящее, правительство не могло; для него теперь должно было сделаться ясно, что здешняя местность особенно удобна кочевому неприятелю для его вторжения, потому что по «старой вотчинной дороге» они могли удобно здесь пройти, а по близости не было значительного укрепления, где бы постоянно жили воинские люди, присутствие которых могло бы задержать неприятеля или устрашать его.

Вследствие этого правительство, кажется, в этом же году распорядилось выстроить между Тиинском и Новошемнинском, подле Малого Черемшана и вотчинной дороги, новый острог, который от речки, на которой стоял, и от старого городища получил название Билярского[396]. Город построен был на правой стороне речки Билярки, недалеко от ее впадения в реку Малый Черемшан. Для заселения этого города из Ахтачинского острога переведены были сто стрельцов с их семействами, которые поселились в слободе около города в пятидесяти дворах. Судя по таким их прозвищам, как «Нижегородец», «Царицынец», «Балахонец», «Ветчанин», «Темниковец», «Самарянин», «Алаторец», «Муромец», «Тетюшенин» и «Забродя», надобно предположить, что стрельцы в Ахтачинске набирались из свободных и охочих людей, которые стекались отовсюду. Делились стрельцы на десятки под начальством десятников, которых было 8, и сверх того в сотне находились два пятидесятника[397]. Из среды этих стрельцов некоторые определены были в пушкари, в затинчики и в воротники. Земля отведена была стрельцам «под дворы, под огороды и под гумна по сорока сажень длиннику, по десяти сажень поперечнику… а вместо денежного жалованья даны им пашенные земли около городка, по обе стороны речки Малого Черемшана с лесом и сенными покосы… пятидесятнику по сорока чети, десятникам по тридцати чети, рядовым по двадцати чети человеку, а сенных покосов по десяти десятин»[398]. Наконец, в заключении не будет лишним упомянуть о следующем: между тем как в подробном донесении Гладкова говорится, что «к городу Белому Яру, к Ерыклинску и к Тиинску новокрещенских и Чувашских деревень и Черемшанских волостей уездных людей не приписано», - в межах пашенных земель у Билярских стрельцов упоминается о Мордовской деревне, которая, кажется, находилась тут при отводе пахотных земель и угодий Ахтачинским стрельцам во время их водворения в Билярск[399].

В начале настоящего исследования сказано было, что тягости, лежавшие на крестьянах во второй половине XVI века, были довольно разнообразны. Теперь, по истечении первой половины XVII столетия, попытаемся соединить и представить те отрывочные данные, которые попадались нам в известиях того времени, в надежде, что в своей совокупности они хоть несколько выяснят нам положение крестьянина-колонизатора в низовом Поволжье. Естественно, что после завоевания края, когда он еще не был окончательно замирен, как правительству, так и сторонним лицам, которые здесь получили земли, нужно было стараться большими льготами привлекать сюда русское население. Вследствие значительных опасностей, которые грозили вначале поселенцу в здешних местах, вследствие разнообразных и чувствительных лишений, которым он подвергался на новом месте, подобные льготы были для него справедливым, хотя, быть может, и слабым воздаянием за эти опасности лишения, не говоря уже о большом труде на первых порах. И без легкости передвижения, коренящейся в характере русского человека, мы вряд ли встретились бы с таким сравнительно скорым заселением здешнего края русскими колонистами.

В Казанском и Свияжском уездах в вотчинах правительственных и митрополичьих и в поместьях служилых людей в шестидесятых годах XVI столетия крестьяне пахали с каждой выти[400], по десятине ржи и по десятине яри[401]; в тех же уездах на монастырских вотчинах крестьяне в то же время пахали по десятине с выти[402]. Срок льготы для крестьян в данное время большей частью был десятилетний. Крестьяне иногда заметно теснились на первых порах своего поселения в здешней стране; это можно видеть из того, что встречаются поселения, в которых в одном дворе живет по несколько крестьян, которые не всегда и родственники между собой[403]. С течением времени обстоятельства изменяются: край постепенно замиряется, а население, благодаря сильному приливу новых поселенцев, умножается. Так как опасностей стало меньше, а выгоды от умножения населения увеличились, то нет уже прежней большой нужды в насельниках, и тягости, налагаемые землевладельцами на поселенца, становятся больше, - таким образом они приближаются постепенно к тем, которые лежали на крестьянах в остальных местностях России. Так, в шестидесятых годах XVI столетия оброк на монастырских землях большей частью равнялся 25 алтынам с выти и лишь изредка одному рублю, - в девяностых же годах того же столетия (1594 г.) оброк с той же выти равняется либо одному рублю, либо 40 алтынам, и сверх того крестьяне при этом «изделье делают в городе монастырское и мельничное»[404]. В дворцовых вотчинах тягости, лежавшие на земледельце, тоже несколько увеличились к концу столетия. Хотя выть на дворцовых землях к этому времени, кажется, местами увеличилась против прежнего, но все же не на столько, на сколько прибавились тягости.

Вместо прежней десятины ржи и яри в конце XVI и начале XVII столетия крестьяне с выти[405], «пашут по 2 чети ржи, а овса вдвое»; кроме того, они еще «платят государева оброку с выти по 500 веников да по 50 лубов; да для государевых понизовых отпусков крупу и толокно делают же… и у государевых мельниц всякое мельничное изделье… и прикащиков двор»[406]. Ko всему этому местами встречается прибавка: крестьяне, сверх пахоты, по вытям, обыкновенной в дворцовых селах в данное время еще «пашут вызгоном на государевых же десятинах»; последнее, кажется, означает обязанность целой общины, за пользование какой-либо статьей предоставленной ей (мельницей), обрабатывать известное число десятин сверх определенного[407]. Но в Тетюшском уезде около двадцатых годов XVII века (1619 г.) количество крестьянской пахотной работы на такую выть в дворцовых вотчинах найдено было слишком значительным, и выть была увеличена здесь вдвое; оброк же с подобной выти взимался в уезде в данное время в количестве четырех рублей[408]. В Казанском же уезде в описываемое время крестьяне в дворцовых селах пашут с неувеличенных вытей по-прежнему. Не обусловливалось ли увеличение вытей в Тетюшском уезде разорениями, которые могли терпеть дворцовые крестьяне в этом пограничном и плохо защищенном уезде? На севере Казанского уезда, в области среднего течения Вятки, при скудной почве, крестьяне дворцовой слободы в начале XVII века вносили ежегодно с выти величиной в две чети, или же с трех десятин «посопного хлеба по пяти чети ржи и по пяти овса»[409]. И незначительные по-видимому статьи дохода в здешней стране в начале XVII столетия уже обращают на себя правительственное внимание и сдаются на оброк местным крестьянам; так, в 1600 году в дворцовой деревне около Казани отмечено: «перевесье утячье за Кондратьем Кириловым… а впредь ему с того перевесья государева оброку платить по гривне на год»[410]. В частности, сопоставляя известия о тягостях, лежавших в начале XVII века на крестьянине Преображенского монастыря в Казанском уезде, с таковыми же в шестидесятых годах XVI века, мы замечаем за это время серьезное их увеличение и приближение к тягостям, лежавшим в конце XVI столетия на монастырских крестьянах в коренной России. В шестидесятых годах XVI столетия в Казанском уезде крестьяне Преображенского монастыря, подобно крестьянам Троицкого и Богородского монастырей Свияжского уезда, по истечении льготных лет должны были на монастырь пахать «по десятине». В 1603 году крестьяне Преображенского монастыря обязываются уже к следующему: «а как льготные годы отойдут, и им (крестьянам) на монастырь пашня пахати на выть[411], по десятине и оброк платить с товарищи ровно; за сенокос в монастырь давать с выти по 2 гривны, да хмелю по чети, да по 2 луба»; о тех же крестьянах в другом месте говорится, что они «с выти изделье делают и дрова возят»[412].

Сверх того нам известно, что монастырские крестьяне в описываемое время «на монастырь гребут сено в монастырских лугах» в количестве приблизительно одной десятины с выти, гребут при том в таких вотчинах, где у самих крестьян «сена и лесу нет, сено косят наймуя на стороне»[413]. Обращаясь к тягостям, которые около этого времени лежали на монастырских крестьянах в центральной России, мы находим, что в Дмитровском уезде в конце XVI века, по грамоте патриарха Иова, они обязаны были «пахати на монастырь под рожь по полуторе десятины и навоз возить на монастырскую пашню… и сено косить… да им же молоть на монастырь ржи монастырской по две четверти на выть, да им же возить на монастырь с выти по три воза дров… а не велит игумен дров возити и крестьяне дают в монастырь с выти по алтыну за воз»[414]. Приняв во внимание сравнительное плодородие почвы в начале XVII века в Казанском уезде, для которой навоз не был необходимостью, мы видим, что положение здесь земледельца в данное время во многом приблизилось к положению его в коренной России[415]. Впоследствии, в начале сороковых годов XVII столетия, и в дворцовых вотчинах крестьянские тягости становятся больше прежних; например, в Прикамском селе Чалнах с деревнями после льготного времени крестьяне с выти[416], вносили «государева оброку по четыре рубля денег, да хлеба по 12 четвертей ржи, овса тож»[417].

Крестьяне же, живя на земле разных владельцев, вносили им за нее оброк или отрабатывали им своим трудом, или же отбывали вместе то и другое; они составляли из себя общину, которая, получив от землевладельца землю, сама уже распределяла ее между своими отдельными членами, а в отсутствии некоторых из них пользовалась их землями и отрабатывала за отсутствующих землевладельцев. Так, в дворцовом селе Сабуголь подле Казани в первой четверти XVII века (1621 г.) крестьяне этого села и деревни тянувшей к нему, «пашут на государевых же десятинах беглых крестьян жеребьи, которые крестьяне разбежались,… пашут из оброку Сабугольские крестьяне Федька Павлов с товарищи»[418]. Иногда, быть может в виде особой льготы, жеребьи умерших крестьян в дворцовом селе вместе с сенами покосами предоставляются во владение приказчику.[419] Вне города мы встречаемся прежде всего со слободами, которые расположены или около города, или же на реке. Обыкновенно жители такой слободы если и занимаются земледелием, то все же оно не составляет их исключительного занятия, а чаще побочное; главный же доход свой слобожане большей частью получают от какого-либо промысла: кожевенного, огородного, рыбного и тому подобного. Обстоятельство это отражается и на слободском священнике, о котором нередко говорится: «пашни церковныя под ним нет, живет приходом»[420].

Население в слободах в первой половине XVII века заметно увеличилось, особенно это следует отнести к подгородным слободам, в которых, как например, в Борисоглебской слободе под Казанью, население во много раз стало больше. Вместе с умножением населения в слободах увеличивается и зажиточность его, в чем можно отчасти убедится не только из значительного оброка, вносимого Борисоглебскими слобожанами Покровскому монастырю, но также и из оброка, взимаемого дворцовым ведомством в начале XVII века в Рыбной слободе на Каме[421]. Несмотря на постепенное со временем увеличение в слободах пахотного пространства, как в селах и в деревнях, все же слободы продолжают сохранять свой промышленный характер и в половине XVII столетия, как в начале его[422]. Оброк в слободе, как и в остальных поселениях, распределялся, вероятно, между членами самой общиной, ибо отдельным членам ее должны были быть хорошо известны занятия и доход каждого лица и его платежная способность. Каждый двор облагался отдельным оброком; если в дворе делом заправляла женщина, то и она точно также обязывалась определенным оброком, потому что в глазах общины значение в данном случае имел промысел и доход, получаемый от него, а не тот или другой пол лица[423]. Но в слободе могли жить люди, занятия которых доставляли приблизительно одинаковый доход каждому из них; в таком случае они в слободе могли составлять особую группу, может быть даже отдельную общину[424]. Понятно, что если община раскладывала оброк сообразно доходу лиц, живших в разных дворах слободы, то она могла и совсем освободить лицо, хозяйственное положение которого в ее глазах заслуживало этого; подобные дворы, хоть изредка, но попадаются в слободах. Кроме того, в людной и зажиточной слободе нередко встречаемся с дворами или кельями, особенно при церквях, в которых живут убогие и нищие люди, кормившиеся, вероятно, подаяниями членов людной общины[425].

От слобожан перехожу к крестьянским общинам, жившим в селах и деревнях Казанского и Свияжского уездов. Выше было сказано, что крестьяне, приходившие в этот край из России, очень редко могли обладать достаточными средствами для своего обзаведения на новом месте полным крестьянским хозяйством, вследствие чего они по необходимости нуждались здесь в освобождении на несколько лет от всяких тягостей, что обыкновенно предоставлялось им на самом деле в виде так называемых льготных годов; эти последние в шестнадцатом столетии на землях богатого Троицкого монастыря достигали пятнадцатилетнего срока. На первых порах, когда поселенцев в здешней стороне было очень мало, ими естественно чрезвычайно дорожили, и местные владельцы земель спешили к переселенцам, приходившим из России, не с одними лишь льготными годами, а по всей вероятности и с материальной поддержкой на первых порах их хозяйственной деятельности на новом месте; впоследствии же, в XVII столетии, население здесь умножилось, а поэтому и льготные годы для переселенцев сократились довольно сильно, и помощь от землевладельца стала, вероятно, выдаваться им скупее. Вследствие этого земледелец, являющийся в этот край, реже имеет возможность сразу стать крестьянином и по необходимости предпочитает в продолжение первых лет небольшой бобыльский оброк нелегкому крестьянскому тяглу; для него это было тем выгоднее, что в XVII столетии бобыли обыкновенно получали льготу на несколько лет «для дворовые ставки»[426]. По прошествии некоторого времени поселенец, разжившись, либо непосредственно переходил с оброка на тягло, либо ему снова давалась льгота специально для перехода с бобыльства в крестьянство[427]. Но кроме такого, так сказать, самостоятельного положения нового человека в крестьянской общине, среди которой он решил поселиться, для него была еще возможность войти в общину до поры до времени в качестве соседа или захребетника к крестьянину или бобылю этой общины. Относительно того, как жилось крестьянину в Казанском и Свияжском уездах XVII века, можем несколько догадываться по тем тягостям, которые были указаны нами выше, отчасти же можем судить по нижеследующему. Крестьяне на дворцовых землях также жили общинами, для которых главным средоточием обыкновенно было село, а к нему уже тянули другие поселки; в таком селе нередко была «государева десятинная пашня», обрабатываемая крестьянами, находились государевы житницы, где хранился хлеб, и в этом же селе жил приказчик[428].

Количество работ, отбываемых крестьянином или крестьянкой в дворцовых землях, обусловливалось величиной земельного участка, который они для себя обрабатывали в дворцовом селе или деревне. Это можно видеть из того, что если крестьянин или крестьянка (вдова) почему-либо не пользовались землей, то они освобождались от соответственной тягости. Так, в первой четверти XVII столетия (1617 г.) об одном из крестьян дворцового села говорится: «живет на четверти выти, а хлеба у него в земле не сеяно, скотины у него никоторые нет, и тягла он государева никоторого не тянет»; в другом дворцовом селе крестьянская вдова, жившая на полу выти, «сказала: что ей из государевы казны нынешнего 125 году (1617 г.) десятинных яровых семян сеять не дано, детей де у меня нет, пашни пахать некому»; в третьем селе того же ведомства крестьянин, сидевший «на осьмухе», т. е., на восьмой части выти, сказал, что он «к 125 году ярового государева десятинного хлеба не пахал, потому что болен»[429]. Отсюда мы можем видеть, что тягости, лежавшие на крестьянине, условливаются главным образом землей, находившейся в его пользовании, и есть как бы процент, платимый им за капитал, бывший в его распоряжении; если же крестьянин почему-либо не пользовался землей, то в таком случае «он государева тягла никоторого не тянет», что в то время было ясно и понятно всякому. Естественно предположить, что если пользование со стороны члена общины почему-либо было не полно и это обусловливалось не виной его, а несчастьем (болезнью, пожаром), в таком случае община могла уменьшить тягость, лежавшую на нем; равно, если отдельный член крестьянской общины к участку обрабатываемой им земли присоединял новую часть, кем либо прежде запущенную, либо он сам ее расчистил, в таком случае на эту часть крестьянин получал особую льготу на несколько лет[430].

Сверх пахотных крестьян, в дворцовых вотчинах встречаемся с оброчными крестьянами. Оброк, платимый такими крестьянами, очень разнообразен, что обусловливается, вероятно, разной степенью зажиточности крестьян и разной прибыльностью их занятий, соответственно чему только и могла община накладывать тягости на своих отдельных членов[431]. Кроме крестьян, на дворцовых землях встречаются бобыли. По всей вероятности, для большинства крестьян бобыльство было не целью, а лишь средством или ступенью для того, чтобы меньше платить, легче разжиться, обзавестись всем необходимым для крестьянского хозяйства и стать крестьянином. Наконец, в дворцовых селах, особенно в людных и зажиточных, встречаемся с дворами нищей братьи и с кельями, в которых живут старицы. Прозвище нищего указывает иногда не на его лишь убогость, а также и на место, откуда он пришел[432]. Без сомнения, все подобные люди кормились средствами, которые им добровольно уделяли остальные, зажиточные члены сельской общины. Не лишним будет упомянуть и о ссылке крестьян в конце XVI столетия из западной Руси в Казанский уезд, где они в дворцовом селе занимаются пахотой вместе с живущими здесь крестьянами, не неся однако с ними тягостей в пользу дворцового ведомства[433].

Положение крестьян в селах и деревнях Казанского и Свияжского уездов в конце XVI и первой половине XVII века обусловливалось еще и тем, на чьих землях они жили. По некоторым признакам можно предполагать, что на землях Троицкого монастыря крестьянам в частности жилось лучше, чем на других землях, не исключая и дворцовых. Так, например, в вотчинах только одного этого монастыря мы встречаемся в конце XVI века с водяными крестьянскими мельницами («меленки колотовки»), о которых говорится, что «крестьяне с их оброка ничего не платят»[434]. Из этого мы видим, что у крестьян, в их хозяйстве, могла находиться известная доходная статья, которую монастырь ничем не облагал в свою пользу. Отсюда мы можем вывести, что приемы Троицкого монастыря относительно крестьян, живших на его землях, не отличались слишком большой стяжательностью, потому что иначе мы вряд ли встретились бы с подобным фактом в хозяйственной деятельности монастыря. И в монастырских вотчинах, как в дворцовых, между тяглыми крестьянскими дворами нередко встречаются дворы вдов, сидящих на полу, четверти и других частях выти, пользующихся землей наравне с крестьянами и несущих наравне с ними тягости, сопряженные с таким пользованием; изредка попадаются вдовы, у которых во дворе живут семейные сыновья или зятья, причем главное хозяйственное значение все-таки сохраняется матерью[435]. Точно также и бобыльство в монастырских вотчинах было, как и в дворцовых, большей частью лишь переходной ступенью к крестьянству; так, в селе Преображенского монастыря (половина XVII ст.) между пустыми бобыльскими дворами владетели некоторых отмечены перешедшими в крестьяне[436]. Среди дворов людей, живущих на монастырских землях, изредка попадаются дворы, о владельцах которых говорится: «оброк не дают, бродят по миру», или же: «питаются по миру»; такие дворы принадлежат обыкновенно бобылям или вдовьим бобылькам[437]. Отдельные факты, с которыми встречаемся в первой половине XVII века на монастырских землях, могут свидетельствовать, что просветительная деятельность не чужда была монастырям в здешнем краю. Так, в половине XVII века между немногими крестьянами инородцами, жившими в вотчинах Преображенского монастыря за рекой Камой, встречаемся с следующим двором: «Сенька Емельянов сын Новокрещен, Мордвин». В сороковых годах XVII столетия (1646 г.) в людном селе Свияжского уезда, принадлежавшем Троицкому монастырю, при описи дворов причта во дворе попа Мины Васильева среди его домашних упоминается «ученик Федька Алексеев»[438].

Обращаясь к положению крестьянина на поместных землях, мы должны прежде всего указать на крайнюю скудость об этом известий, находящихся в нашем распоряжении; но то малое, которым мы располагаем, отчасти подкрепляет мнение, высказанное нами раньше, - что положение крестьян на поместных землях было, говоря вообще, тяжелее, чем в вотчинах монастырских и дворцовых; и если такие действия, как поступки князя Шейдякова в Ярославском уезде в поместном его селе Ширинге не представляли еще собой в то время явления обыденного, а скорее были исключением, то все же начало личного усмотрения и произвола, которым он руководился в своих хозяйственных отношениях к крестьянам, становится главным мотивом, для помещиков первой половины XVII столетия относительно их крестьян. Так, нам известно, что в двадцатых годах XVII века служилый помещик Казанского уезда князь Бакшанда, «по сказке» его самого и «по вопросу тутошних и окольных людей», брал с волости Нали Кукморы, в которой находилось 99 дворов, «дорогильные пошлины 14 рублей, 18 алтын 2 деньги, с двора по 5 алтын, да с тех же дворов емлеть со свадеб кунишную пошлину. А почему с той волости князь Бакшанда емлеть дорогильную и со свадеб кунишную пошлину, а государевы грамоты князь Бакшанда не положил»[439]. Отсюда мы можем отчасти видеть, что явление, констатированное Котошихиным во второй половине XVII века и состоявшее в том, что «помещики и вотчинники… подати свои кладут на крестьян своих сами, сколько с кого что взять», - в жизни подготовлялось, вероятно, постепенно отдельными фактами, выработавшими его до общего положения, каким оно стало уже в начале второй половины XVII века, и как таковое, занесено юристом практиком на страницы своего сочинения «О России». Само правительство нередко в половине XVII столетия раздает отдельными дворами крестьян дворцовых вотчин разным служилым людям в Поволжских уездах; бобылей же оно в это время раздает служилым людям, как всякую другую доходную статью, говоря, что «те бобыли, даны ему (служилому человеку) в вотчину за четвертную пашню» [440]. Несмотря на стремление мелкопоместных помещиков эксплуатировать всякую живую силу, имевшую какое-либо отношение к их земле у них также мы встречаемся иногда с личностями, о которых сказано: «кормится христовым именем»[441].

Без сомнения, то или иное положение поселенца в Казанском и Свияжском уездах в первой половине XVII века в связи с его состоянием должно было отражаться в жизни как его самого, так и его семейства. В быте простом, каким и по настоящее время является быть наших крестьян, более или менее тяжелое положение поселенца не могло не отражаться на его семьянистости. В городах более семьянисты посадские люди, за ними следуют бобыли, а за бобылями идут захребетники. В селах и деревнях самые семьянистые люди – крестьяне, после них идут бобыли и наконец захребетники [442].

Глава III

Занятие земель бывших под старой Тетюшской засекой и находившихся в соседстве с ними. Заселение пространства между Симбирской чертой и Тетюшской засекой. Занятие служилыми людьми земель, лежавших за Смибирской чертой. Стенька Разин в Низовом Поволжье и его деятельность с приверженцами на Симбирской черте. Испомещение служилых людей за валом после Разинского бунта и состояние Симбирского уезда в конце 70-х годов XVII века. Самарская Лука, особенности ее и заселение в конце XVI-го, в первой и второй половинах XVII столетия. Построение Сызрани и Кашпира и проведение Сызранской черты. Монастырские поселения по Волге ниже Кашпира во второй половине XVII века. Построение новых городов на притоках р. Дона и в Низовом Поволжье в конце XVII-го столетия.

Правая сторона Поволжья, замыкаемая с севера бывшей Тетюшской засекой, а с юга новой Симбирской чертой, составляет северную часть нынешней Симбирской губернии. Еще в половине настоящего столетия производительность здешнего чернозема возбуждала восторг специалистов, посещавших эту страну. Между тем плодородие здешней почвы в более ранее время должно было быть гораздо сильнее, ибо, кроме теплоты и влажности, обусловливаемой в половине XVII века изобилием здесь лесов, в то время находился еще не тронутый пахотой глубокий чернозем, обладавший богатством производительных сил для всякого рода хлебных растений. Подобные свойства здешних земель не могли быть неизвестны землевладельцам соседних уездов, которых контингент состоял преимущественно из служилых людей Тетюшского, Свияжского и Казанского уездов. При таких обстоятельствах естественно, что служилые люди прежде других поспешили, с соизволения правительства, овладеть землями в здешней стране. Подобное стремление с их стороны могло находить, по всей вероятности, сочувствие в правительстве, которому выгодно было водворять здесь людей, опытных в несении окраинной службы, интересы которых вследствие этого тесно соединялись с интересами правительства, старавшегося о защите окраинного населения, с каковой целью построена была и Симбирская черта.

Тетюшская засека проходила, как известно, южной стороной Тетюшского уезда около деревни Пролей Каши, и подле засеки протекала небольшая речка Кильня, впадающая с правой стороны в реку Свиягу; Кильня, в свою очередь, принимает в себя с левой стороны несколько притоков, среди которых встречается речка Кертель и некоторые другие. Подле Тетюшской засеки на Кильне стоял Кильнинский острожек, который, как мы знаем, «поставлен был для приходу воинских людей». После проведения Симбирской черты военное значение Кильнинского острожка должно было упраздниться, и в 50-х годах XVII века (около 1655 года) мы застаем этот острожек «в поместье и на оброке» за служилыми людьми, причем вместе с ним им здесь было отведено известное число «пашни дикого поля добрые земли» и сена в соответствии[443]. Земля, по которой прежде проходила Тетюшская засека, в описываемое время занята и эксплуатируется служилыми людьми; в документе того времени несколько раз встречаемся с землями, о которых говорится следующее: «им (служилым людям) дано в поместье из порозжих земель дикое поле в старой в Свияжской и в Тетюшской засеке… в верх по реке по Свияге»[444]. В среде служилых людей, испомещенных в здешних местах, нередко встречаем людей, которые владеют поместными и вотчинными жеребьями в Свияжском уезде[445]. Затем говорится о землях, которые лежат «за старой Тетюшской засекой в степи» и находятся «за разными помещики в поместьях», - сами же помещики означены здесь испомещенными «на диком поле». Дикие поля по реке Кильне, по речке Кертели, Беденге, Сторожевой-Ельховке и по другим речкам розданы были в описываемое время в значительном количестве помещикам Казанского и Тетюшского уездов;[446] между здешними помещиками попадаются фамилии и коренных служилых людей вышепоименованных уездов[447]. Вследствие того, что интерес, представляемый русским правительством в Поволжской окраине, был преимущественно общечеловеческий – культурный, ибо он, главным образом, выражался в труде и в защите его плодов от хищничества кочевых обитателей степи, русское правительство раздавало здесь с полным доверием земли не только русским, но и инородцам, в уверенности, что последние заинтересованы не меньше русских в защите окраин от нападений и вторжений кочевников. Так, подле речки Кильны мы встречаем испомещенными не только Свияжских новокрещенов, но также и Казанских служилых татар, которые в здешних местах владели целыми деревнями;[448] несколько позднее (1663 г.) служилые татары в числе двадцати пяти человек были водворены на верховьях реки Цилны[449], где они получили пахотные земли и сенные покосы[450].

В начале 60-х годов XVII столетия на службу в Симбирск стали посылать служилых людей из Москвы, предоставивши им право на определенный надел землей в Симбирском уезде. Прибывши на место, служилый человек обыкновенно сам отыскивал себе свободную землю и просил местного воеводу назначить земельного отказчика для отвода ее; назначенный воеводой отказчик отправлялся «на порозжую землю на дикое поле»; не доезжая земли, брал «с собой тутошних и сторонних людей, сколько пригоже», расспрашивал их о найденной челобитчиком земле, и если те показывали, «что эта земля ни в поместье, ни в оброк никому не отдана и от засечных крепостей в дальних местах», то в таком случае земля отводилась челобитчику. В 60-х годах XVII столетия выше Симбирской черты еще встречались свободные, нетронутые земли; так, по реке Сухому Бирючу[451] еще попадается «дикое поле ковыль и сенные покосы», которые охотно занимаются служилыми людьми, испомещаемыми в Симбирском уезде. Но подобных пространств, вероятно, было немного, ибо в это же время служилые люди нередко должны были обращать свое внимание на свободные земли, находившиеся «за валом на Крымской стороне», и здесь им отводились на разных реках земли по шестнадцатой главе Уложения: в сороковой статье этой главы сказано, чтоб «украинных городов детям боярским, которые бьют челом государю в поместье на порозжие земли на дикое поле, давати из порозжих земель из диких поль», в соответствии с их окладом[452].

В 60-х же годах более отважные и предприимчивые из русских крестьян заняли за чертой ниже Симбирска обширную полосу земли, примыкавшую к Волге и от местных возвышенностей именовавшуюся Арбугинской землей. В этом месте река Волга обиловала рыбой, вследствие чего еще в 20-х годах XVII века здесь находились рыбные ловли Покровского монастыря, что в Нижних Тетюшах. Теперь в здешних местах крестьяне основали несколько слобод, которые защищены были от неприятельских нападений особой чертой, называвшейся Арбугинской; эти слободы приписаны были к дворцовому ведомству, и по книгам 1669 г. за местными крестьянами значатся пахотные земли на правой, нагорной стороне, а сеянные покосы на левой, луговой стороне Волги[453]. Такая смелость крестьян могла побудить некоторых захребетников, живших в Белоярском городе на луговой стороне Волги, составить общину, перейти на правую сторону и поселиться на речке Сенгилейке против Белого Яра; в 1666 году они предложили правительству свою службу здесь в качестве станичных казаков, а правительство распорядилось в том же году подле их поселения отвести им «земли и сенные покосы против Белого Яру на нагорной стороне по речке Сенгилейке с вершины и до Волги реки». Но едва лишь они успели отстроиться на новом месте, как уже в следующем году новый Симбирский воевода, князь Дашков, «перевел их с той земли жить для крепости от башкирского разоренья к Волге реке на городище, промеж Тушны и Сенгилейки»[454]. Отсюда можно видеть, с какими опасностями соединялось тогда поселение за Симбирской чертой поблизости даже с значительным укрепленным пунктом, каким в то время был город Белый Яр, находившийся только на левой стороне Волги. В 60-х годах XVII века в местности, примыкавшей к Симбирску, поселенцы принуждены были занимать уже земли, находившиеся за валом, - а в семидесятом году того же столетия занятие свободных земель за валом происходит и в других местах по черте, западнее Симбирска. Так, в этом году отведены были земли за валом на речке Сельде [455] солдатам выборного полка Андрюшке Богданову с товарищи в числе двенадцати человек; в том же году испомещены были землей и сенными покосами «за валом на Крымской стороне вверх по Белому Уреню[456], по обе стороны от проезжей башни» 24 солдата выборного полка [457].

В то время, как русское правительство старалось по возможности заселить свободные земли нового Симбирского уезда служилыми людьми и заселение это шло довольно успешно, ибо в 60-х годах XVII столетия насельники должны были уже занимать свободные земли за валом, на Крымской стороне, не защищенные укрепленной чертой и подвергавшиеся значительным опасностям, в то время в конце 60-х годов, в низовьях Дона среди казачества началось движение, результаты которого были не без серьезного значения для населения Симбирской черты. Движение это вначале было чисто местное, обусловливаемое лишь казачьим интересом, определяемым самими казаками таким образом: «учала им (казакам) на Дону быть скудость большая, на Черное море проходить им не мочно, учинены от Турских людей крепости, и они отбрався охочие люди пошли на Волгу, и с Волги на море без ведома войскового атамана Корнила Яковлева; а начальный человек к тому делу и них был Стенька Разин; а пошло де их с Дону человек с 600; да к ним же приставали на Волге и на Яике из Астрахани и из иных городов всякие вольные люди» [458]. Но, начавшись движением местным и в размерах на Дону обычных, как прежде, так и после Разина[459], движение охватило собой на этот раз довольно скоро все низовое Поволжье до самого Нижнего Новгорода. Поэтому для нас имеет значение то, почему именно в настоящее время казачье движение не ограничилось по обыкновению Доном, а охватило собой такое огромное пространство и привлекло к себе массу разнообразного населения не только в низовом Поволжье, но и в стороне от него. К сожалению, ограниченность найденного до сих пор материала, его отрывочность и некоторое однообразие[460] чрезвычайно затрудняют раскрытие внутренних, экономических и социальных, причин данного движения. Для того, чтобы хоть несколько пополнить этот пробел, необходимо обратиться к явлениям общего характера той эпохи, которые должны были отражаться и в местностях Поволжья.

Известно, что в начале царствования Алексея Михайловича, вследствие недостатка определенности в русском законодательстве и вследствие своекорыстия родственников царской жены и людей к ним близких, происходили злоупотребления, вызвавшие восстание народа в Москве и в иных местах государства. После подавления этих движений правительство молодого царя, сознавая недостатки действовавшего законодательства, созвало в 1648 году собор из всех чинов Московского государства, чтобы устранить их с общей помощью. Результатом отчасти этой деятельности явилось соборное Уложение 1649 года, которое содержит в себе некоторые новые законоположения, имевшие большие последствия для служилого и не служилого сословий на Руси. К таким законоположениям принадлежат, между прочим, первая, вторая, девятая и десятая статьи главы одиннадцатой упомянутого Уложения, которыми отменяются «урочные лета» крестьянского перехода с земель одного владельца на земли другого. До сих пор урочные года могли сдерживать собой некоторых землевладельцев в применении крайнего произвола к личности крестьянина, ибо у него не была отнята еще возможность протеста уходом от помещика; крестьянину необходимо было при этом лишь в продолжение известного времени скрывать свою личность от своего бывшего землевладельца; по истечении же срочных лет он без всяких последствий для себя и своей семьи мог явиться даже по соседству с прежним местом жительства. Вышеупомянутые статьи одиннадцатой главы Уложения выгодны были служилым людям, особенно мелким из них, поэтому казались в интересе государства, односторонне понимаемом, и чрезвычайно неудобны для крестьян, у которых таким образом отымалась возможность уходом избавлять себя и свою семью от притеснений и вымогательств землевладельца, злоупотреблявшего положением своим и правами относительно крестьян, живших на его земле.

Нам известно между тем, что около половины XVII века тягости, налагаемые на крестьян некоторыми частными землевладельцами в Поволжье, увеличились в несколько раз сравнительно с прежним[461]. Кроме права произвольно увеличивать тягости, лежавшие на крестьянах, в это время, как нам известно из слов современника, «бояре, и думные и ближние, и всяких чинов люди, помещики и вотчинники, ведают и судят своих крестьян во всяких их крестьянских делах, кроме разбойных и иных воровских дел»; вотчинный же суд, который землевладелец мог производить и не сам лично, а через своего приказчика, «пользовался правом сажать в тюрьму, в колоду, в железа, бить батогами и кнутом… даже мог подвергать подсудимых пытке»[462]. Вследствие подобных условий, поводов к неудовольствию крестьян на землевладельцев могло в описываемое время накопиться много, и уход по прежнему оставался для них единственной возможностью избавиться от притеснений землевладельца; но теперь этот уход получает навсегда характер преступления. Уже в 50-х годах XVII столетия дворяне и дети боярские северных городов и уездов в челобитье на имя государя писали, что с 1654 года, «как они пошли на государеву службу, от них учали бегать люди их и крестьяне, а бегая их помещиков своих и вотчинников разоряют их и дома их пожигают, а иных самих и их жен и детей и людей и крестьян до смерти побивают; и бегая живут в Нижнем Новгороде и в Нижегородском уезде»[463]. Вследствие этого в Нижегородский уезд послан был сыщик, которому поручили «посадских людей и уездных крестьян и Татар и Мордву расспрашивая и сыскивая подлинно, и из тех беглых людей и крестьян выбрав из десяти человек человека два, за побег бить кнутом, чтобы впредь им и иным не повадно было бегать; и высылать их за поруками с женами и с детьми и с животы в прежние их места и дворы, откуда кто бежал, и велеть им жить и государево тягло платить: посадским на посаде, а Татарам, Мордве и Черемисе ясак по прежнему платить сполна»[464]. Но, по справедливому замечанию г. Костомарова, «редкий уживался на месте жительства, будучи возвращен туда насильно: если б ему было там хорошо, он бы и в первый раз не бегал, а теперь, после того как его раз поймают ему, конечно, станет хуже: на него наложат еще больше повинностей за то, что он бегал; он опять навострит лыжи»[465].

Но на этот раз он, по всей вероятности, уже не остановится в Нижнем Новгороде или его уезде, а отправится куда-либо подальше, если не на вольный Дон, откуда беглецов не выдавали обыкновенно, то на глубокий север, в Сибирь, или в украинные места, где и воеводы и землевладельцы сильно нуждались в людях и поэтому были мало наклонны исполнять добросовестно исполнять двадцатую статью одиннадцатой главы Уложения[466]. Так, нам известно, что по Симбирской черте, в Саранском уезде, в 60-х годах XVII века (1662 г.), по донесению сыщиков, отправленных правительством в здешние места, «за дворяны и за детьми боярскими живут многие беглые люди и крестьяне», и что «Саранские помещики и вотчинники и всяких чинов люди многих беглых людей и крестьян у себя укрывают и таят, а к расспросу и к записке к ним (сыщикам) на съезжей двор не приводят». Когда же сыщики «для подлинного сыску велели Саранских помещиков выслать в Саранск и про беглых людей и крестьян взять сказки» у них, то «многие Саранские помещики и вотчинники в Саранск не едут, а которые де и приехали и они про беглых и крестьян сказок не дают, чинятся не послушны». Относительно того, до какой степени переполнены были в действительности поселения на черте беглыми людьми в 60-х годах описываемого столетия, может свидетельствовать деревня Александрова Саранского уезда, принадлежавшая князю Андрею Болховскому: в ней, по розыску сыщика, жили восемнадцать беглых семей крестьянских, которых всех «принял во крестьяне князь Андрей Болховский». Кроме крестьян, по черте попадались беглые в лице стрельцов, казаков и посадских людей, которые здесь селились, поступали на службу, отправляя ее в городах и уездах[467]. Правительство же Московское вместо того, чтоб заняться на местах исследованием условий, большей частью тяжелых и ненормальных, в которые здесь поставлена была жизнь стрельца, казака, посадского человека и крестьянина, постараться урегулировать их жизнь здесь более нормальным образом, чтоб люди не бежали со своей родины, - рассылало сыщиков, которым на местах их деятельности должны были давать стрельцов и воинских людей с затинными пищалями, а те брали беглых, наказывали их водворяли на старых местах; и в Москве наивно полагали, что действуя таким образом, серьезно устраняется зло бегства людей целыми массами с родных, насиженных мест.

Если в описываемое время тяжело приходилось русскому человеку в низших слоях служилого и неслужилого сословий, то инородческому населению при тех же условиях приходилось еще тяжелее. Разность языка и веры ставила инородца в особое положение в глазах, быть может, не одних воевод, но и вообще русского народа. Вследствие этого воеводы и другие служилые люди в своих вымогательствах и насилиях относительно инородцев еще менее стеснялись, чем по отношению к русскому православному населению. И на самом деле, известно, например, что сбор ямских денег до такой степени разорил Мордву Нижегородского уезда, что в 1639 году все племя Терюхан и значительная часть Ердзян, обитавших около Арзамаса, не дождавшись летом уборки хлеба, покинули свои деревни и поля, забрали с собой скот, домашнюю рухлядь и рассыпались по дремучим лесам Муромским и Саливарским; некоторые из них стали уходить вниз по Волге и населяли в Низовье пустые земли монастырей и лиц; сильных своим влиянием при царе Алексее Михайловиче. По словам исследователя, «через все XVII столетие продолжаются стеснения Мордвы, то и дело заставлявшие ее бегать из мест своего жительства; к тяжким податям, к налогам, к обидам воеводским и разных других служилых людей, со временем патриарха Никона присоединились еще новые беды для Мордвы – насильственное обращение их в христианскую веру»[468]. Отношения служилых людей к другим инородцам были вряд ли лучше, нежели к Мордве; лишь подобными отношениями в продолжение целого ряда поколений может обусловливаться приниженность и забитость Черемис в наше время, равно страх Чуваш перед волостным писарем, как лицом начальственным в его глазах[469]. О воеводах в русских городах, особенно в окраинных, их злоупотреблениях и произволе относительно подведомственного населения и подчиненных им служилых людей в описываемое время, мы не считаем необходимым говорить, как о явлениях, известных в русской жизни, обусловливавшихся отчасти патриархальность понятия «кормиться».

Таким образом, материала для недовольства и озлобления в низших слоях русского общества к 60-м годам XVII столетия в общем могло накопиться много. Особенно недовольные люди должны были сосредоточиться в Поволжской окраине, куда по преимуществу стремились трудовые и гулящие люди из внутренней полосы России, потому что и те и другие находили здесь обширное приложение для своих инстинктов и сил; естественных богатств в здешних лесах, реках и в низовой почве было много, в рабочих людях сильно нуждались, и поэтому беглых, как мы видели, здесь охотно принимали и старались всячески укрыть их от сыщиков[470]. Кроме множества беглых, имевших причины быть недовольными некоторыми отношениями на родине, покинувших ее с чувством горечи и поселившихся подле Симбирской черты, - остальное население здесь носило большей частью сбродный характер: его, как мы знаем, вербовали из разных городов и мест и выдворяли по черте и около нее в слободах, селах и деревнях; иногда между поселенцами на черте встречаемся даже с дворами людей, которые, кажется, были сосланы сюда за преступления[471]. Стрельцы и казаки, водворенные в городках и острожках по Закамской и Симбирской чертам, брались группами из разных мест, а в этих местах они вербовались большей частью из гулящих и охочих людей, отовсюду приходивших, что и отражается нередко в прозвищах, свидетельствующих наглядно о сбродном характере низшего служилого сословия в здешних местах. Вероятно, вследствие необходимости воеводам на черте «недостающее число служилых людей… прибирать вновь из людей вольных, «которые (как говорится в актах) ни в каких службах не бывали и в тягле ни за кем не бывали»[472], что на окраине сделать было труднее, чем где-либо в ином месте, в среду стрельцов и казаков здесь попадают не только беглые крестьяне, стрельцы и казаки, но также и ссыльные люди[473]. В заключение, быть может, будет не лишним указать и на особенность в характере русского человека, которая отмечена наблюдательным иностранцем нынешнего столетия, посетившим наше отечество; он утверждает, что будто бы «в народном характере русских лежит известная легкость и подвижность… они любят риск», далее этот же путешественник говорит, что у русского человека заметно «мало преданности своему сословию и ремеслу».

При таких условиях в конце 60-х годов XVII столетия (1667 г.) на Дону началось казачье движение, перешедшее вскоре на Волгу; здесь, в низовьях Волги, не было недостатка в элементах, благоприятствовавших быстрому увеличению сподвижников Разина. Эти последние являлись к нему десятками из среды рабочих, плывших по Волге на судах и стругах, разбиваемых Разиным, из ссыльных, отправляемых на судах в низовые города и расковываемых спутниками Разина по его приказанию, - наконец, из самих стрельцов, которые переходили к нему и перед битвой, и во время ее, и после нее, смотря по обстоятельствам[474]. По этому поводу не можем не привести меткой характеристики стрельца, сделанной мастерской рукой покойного С.М. Соловьева, который говорит, что «самое сильное обаяние казацкий дух производил, разумеется, на стрельца. Стрелец вышел из таких же слоев общества, как и казак, он человек военный, привык владеть оружием, но он не дисциплинирован, как солдат, он полуказак, и легко понят, как при первой встрече с настоящим вольным казаком, при первой возможности повоевать на себя, т.е. пограбить, добыть зипун, стрелец бросает знамена государства и присоединяется к казакам»[475]. Совершивши удачный поход на Персию Каспийским морем, Разин вместе с подвижниками своими с богатой добычей возвратился к устью Волги; здесь он выказал готовность принести повинную в Астрахани и выдать оружие, чтоб его с товарищи простили и пропустили на Дон. Действительно, часть оружия вместе с небольшой частью имущества, большей частью из награбленного у русских купцов, Разин возвратил. Потребовать от Разина, чтоб он выдал все оружие и награбленное теперь же, Астраханский воевода, по его словам, не решился, «потому что их (казаков с Разиным) было многолюдно в Астрахани, береженья к ним держать было некем… астраханских служилых людей малолюдно, и те шатки и к воровству склонны»[476]. Вследствие этого Астраханский воевода решился поскорей спровадить этих гостей в Царицын, чтоб оттуда они могли перейти на Дон. Прибывши в Царицын, «Стенька Разин с товарищи», по донесению местного воеводы в Москву, «всякое озорничество чинили, ведая на Царицын малолюдство», т.е., попросту, Разин с сподвижниками своими делал в Царицыне все, что хотел, не только относительно простых людей в городе, но и по отношению к Царицынскому воеводе. Когда же наконец Разин вместе со своими товарищами казаками, с богатой добычей и оружием явился на Дону, то его торжество здесь было полное; голоса его противников, которых немало было среди домовитых казаков, должны были теперь смолкнуть. На Дону Разин пробыл с осени 1670-го года до весны того же года[477]. Следует отдать справедливость Царицынскому воеводе, он не терял из вида Разина, а наблюдал за ним и в декабре того же года между прочим сообщал в Москву следующее: «Донские казаки Стеньке Разину с товарищи рады, что они пришли на Дон и называют его Стеньку отцом, и изо всех донских и хоперских городков казаки, которые голутвенные люди, и с Волги гулящие люди к нему Стеньке идут многие… да сказывали ему (воеводе)… что на весну от казаков от воровства, конечно, не будет, потому что на Дону стало гораздо много, а кормиться им нечем, никаких добыч не стало, и он (Царицынский воевода) живет с великим опасением»[478].

Напрасно Царицынский воевода писал в Казанский приказ и предупреждал заранее о серьезной опасности, грозившей низовому Поволжью от «Разина с товарищи», которых число на Дону действительно сильно увеличилось. По всей вероятности, в Москве опасения воеводы сочли преувеличенными и не особенно спешили помощью ему. Лишь весной со вскрытием рек отправлена была тысяча стрельцов, направившихся Волгой на судах к Царицыну. Но Разин прежде, чем стрельцы достигли Царицына, успел перебраться с Дона на Волгу и благодаря сочувствию Царицынского населения к нему, овладел этим важным городом. После этого с шайкой, возросшей до пяти тысяч сподвижников, он напал на плывущих стрельцов с луговой и нагорной стороны, поразил их и в соединении с Царицынцами и вновь прибывшими сподвижниками в числе десяти тысяч направился на Черный Яр[479], овладел этим последним и пошел на Астрахань. При сочувствии к Разину Астраханских стрельцов и большей части населения, он без больших потерь успел завладеть и этим значительным городом Московского государства. Во всех городах, которыми Разин овладевал, правительственные воеводы умерщвлялись и вводилось устройство казачье с атаманом во главе вместо воеводы. Пробывши некоторое время в Астрахани, Стенька в июле отправился на двухстах судах вверх по Волге, а волжским берегом в то же время двигалась его конница. С самого начала похода Разин объявлял, что он идет к Москве против бояр и воевод за государя; впоследствии казаки, приближенные к Разину, говорили, что у него находится старший сын царя Алексея Михайловича, царевич Алексей (незадолго перед этим умерший), будто бы бежавший из Москвы к казакам; «и как де Нижний возьмем», говорили эти казаки, «и в то де число увидят царевича все крестьяне»[480]. Сказывали также, будто в Разинском стану находился и патриарх Никон, изгнанный боярами из Москвы[481].

Саратов сдался Разину без сопротивления[482]. В Самаре казачья партия сперва встретила было некоторое противодействие в горожанах, но появление Разина под городом дало перевес его приверженцам, и Самара также очутилась в его распоряжении. С воеводами в этих городах Разин поступал по прежнему, и на их места водворены были атаманы, избранные вольными голосами[483]. С присоединением каждого нового города число спутников Разина, его войска, увеличивалось обыкновенно новыми приверженцами, присоединявшимися к нему, когда он двигался дальше[484].

В начале сентября нового года (4 сентября 1671 г.) Разин стоял уже под Симбирском. Здесь на первых порах ему посчастливилось овладеть острогом и отбить князя Юрия Борятинского, пришедшего с небольшим войском на помощь к Симбирску, но овладеть внутренним укреплением города, кремлем, в котором засел Симбирский воевода Иван Милославский с стрельцами и солдатами, Разину не удалось, так что он должен был приступить к осаде главного укрепления города Симбирска[485]. Успешнее действовали Донские казаки и приверженцы Разина между населением и служилыми людьми на Симбирской и Закамской чертах. Мы знаем, что состав населения на укрепленных линиях и служилых людей в здешних городах и острожках был сбродный, и население, не соединенное в прошлом между собой внутренними связями, не могло за этот промежуток времени осесть прочно на месте своего нового поселения. К этому следует прибавить значительный контингент всякого рода беглых – из крестьян, стрельцов, казаков и солдат, постоянно опасавшихся, что откроется их инкогнито, им испишут спины кнутом и вышлют на место прежнего жительства; приход Разина представлял им удобный выход из затруднительного положения: они получили возможность стать руководителями и обнаружить свои силы и военный опыт, который иные из них могли приобрести, отправляя в том или другом месте обязанности стрельца или солдата. Вследствие подобных условий места, ближайшие к Волге, в Закамской укрепленной линии (Белый Яр и Ерыклинск) и вся Симбирская черта были скоро охвачены казачьим движение и открыто приняли сторону Разина.

Как на Симбирской черте, так и в ближайших к ней уездах: Тетюшском, Свияжском, Цывильском и других, жило много инородцев из татар, Чуваш, Черемис и Мордвы. В некоторых местностях по черте, как мы видели, со времени проведения ее водворены были в разных местах инородцы в качестве служилых людей; так, кроме прежде упомянутых, в 1652 году было «отделено Корсунской черты города Малого Корсуна служилым конным татарам деревни Ногаевы Иряшке Тергулову с товарищи и с теми, которые впредь будут прибраны, на пятьдесят человек… к прежней отдельной их земле, которая отделена им татаром в среднем поле на речке Сухом Корсунове, где они построились слободою»[486]. Раньше мы упоминали о ненормальных отношениях, которые существовали между инородцами и представителями русского государства в местах их жительства; от подобных отношений в сердце инородцев должно было накопиться много неудовольствия против государства, представляемого такими служилыми людьми. К этому следует еще прибавить, что у некоторых инородцев, как например, у Черемис, в 60-х годах XVII столетия еще тлелись прежние разбойнические инстинкты, которые и разгорались при благоприятных обстоятельствах со всей энергией[487].

Вместе с осадой Симбирска укрепленная Симбирская черта с острогами по ней и городами стала главным местом для военных операций Разина и его приверженцев, которые рассеялись не только по черте, но и выше ее, всюду пользуясь накопившимся неудовольствием в низших слоях[488], возбуждая население против правительственных людей, представлявших собой власть. Лишь в немногих местах воеводы и приказные люди были населением «одобрены», вследствие чего некоторые из них по ходатайству населения предприверженцами Разина успели сохранить свою жизнь; огромное же большинство воевод, «облихованное» населением, умерщвлены…

----------------------------------------------------------

[2] «Поволжье в XV в XVI веках» Очерки из истории и колонизации края 1877 г.

[3] Мне известны отзывы: Отечествен. Запис. Июль месяц 1877 года; Киевск. Унив. Извест. 1877 г.; Историч. Библиот. Январь месяц 1878 года; Revue Historique (первая кн. 1878 г.).

[4] Haxthausen Studien uber die inner Zustanb, das Volksleben and insbesondere die landlielren Einriehtungen Russlands III, 138 р.

[6]) Арх. Мин. Юст. писцов. кн. Свияжского у. за № 848, лл. 141, 145, 147, 195 и др.

3) Арх. Мин. Юст. писцов. кн за № 153. лл. 1465 – 1467.

4)«голос» 1880 г. № 343.

[7]В XVI ст. в Свияжском и Казанском уездах нередко встречается 10 – ти и 15 – ти летний срок.

[8]Так на дворцовых землях Свияжского уезда крестьяне «пахали на государя живущих вытей десятины, по десятине ржи и по десятине яри». «Починок Гремячий…а прежде было на оброк за крестьян…3 двора крестьянских, пашни добрые земли 10 чети в пол, а в двух потому, сена меж реки Свияги и городища, что прежде того косили на государя 25 копен, а оброку прежде давали полтора рубля в Свияжск. Город». Следовательно здесь с выти платили полтора рубля. «Починок Жуков, у р. У Волги, на берегу, а прежде тот починок был за крестьян на оброк, а в починке 2 двора, пашни добрые земли 6 чети в пол а в двух потому; сена в лугу меж Свияги и городища 25 копен что прежде всего косили на государя, а оброку с того починка в государеву казну на год по рублю, да пошлины 10 денег». «Деревня Ларина, Белая Волошка…а прежде та деревня была оброчная, 15 дворов крестьянских, пашни добрые земли 96 чети в пол, а в дву потомуж, сена у реки у Волги 500 копен. А оброку с той деревни крестьяне в государеву казну давали с году на год по три рубля, а да пошлинные с рубля по 10 денег». В том же уезде на землях Троицкого и Богородского Свияжских монастырей крестьяне по той же книге после льготных лет должны «пахать монастарские десятины с выте по десятин». Оброк же крестьяне должны были платить Богородицкому Свияжскому монастырю с 14 вытей следующей: с трех вытей по рублю, а с 11 вытей по 25 алтын с выти». Арх. Мин. Юст. писцов. кн. Свияжского уезда № 848 л. л. 129, 141 – 142, 147, 205, 214, 243, 245.

2) Там же л. л. 138, 156, 184, 238, 245, 247.

[9]*) Троицкого монастыря, что в городе Свияжске, починок Ключев на речке на Олгекире, а в нем крестьяне три двора; пашни добрые земли три чети, да переложной пашни 17 чети в каждом поле, лесу около поль пашенного сорок десятин, да непашенного 50 десятин; живут на льготе. Богородецкого Свияжского монастыря: дер. Малое Утяково на реке Свияге, та в деревне крестьяне два двора да 3 двора пусты, пашни добрые земли одна четь в каждом поле, лесу около поль пашенного 20 десятин и непашенного 30 десятин; деревня Юртовка на реке на Сухой на 3 двора крестьян, пашни добрые земли 6 чети, лесу пашенного 30 десятин, да непашенного 45 десятин. Деревня Новое, а поставлена ново на Черном лесу, а в дер. Крестьян 9 двор., сидят на льготе, пашни добрые земли 5 чети в каждом поле, лесу пашенного 60 десятин, и др, деревни и починки. Там же л. л. 247, 238, 240, 241, 244, 246."

1 Название починок Притыкин получил, вероятно, от одного из 3 крестьян, живших в нем с самого начала отдельными дворами: во втором дворе в нем значится Куземка Степанов. В конце 16 ст. в деревне Куземкине 4 двора крестьянских, "пашни паханные худые земли 3 десятины, а четвертные 6 четвертей, лесу пашенного 48 десятин, да у деревни Куземкины в пашне болотце, в длину и поперек того болотца с полдесятины; а из болотца течет ручей возле деревни под оврагом в большое болото." Там же л. л. 243, 244. Арх. Мин. Юст. 1-го Отд. Каз. уезд. Грам. № 6431 л. 12; писцов. Кн. № 1127 л. 981.

[10] Так, например, в поместной деревне, "что прежде была на оброке за крестьян", Красная Горка Звездина на р. Свияге, при 6 дворах крестьянских, 12 четях пашни доброй земли в каждом из 3-х полей. Сена было 1000 копен, лесу пашенного и непашенного в длину и поперек на 1 версту. Арх. Мин. Юст. писцов. кн. № 848 л. л. 155, 237, 241, 244, 246.

[11] Называются они "мельница большое колесо".

[12] "Поволжье в 15 и 16 век.", стр. 243-250.

[13] В Свияжском уезде встречаем князей, пожалованных поместьями: А.И. Ростовского, М. Ф. сына Бахтеярова- Ростовского, Дмитрия Ростовского, Никиту Ростовского, Б. С. Пожарского, братьев Яновых, И.В. Темкина, князя Сонцева. Там же л. л. 131, 135, 141, 145, 147, 159, 171, 184, 195,

[14] На р. р. Волге, Свияге, Бирле, Курмышке и Олгекире

[15] Сельцом здесь именовалось такое поселение, в котором недоставало одного или нескольких элементов, необходимых для того, что бы быть селом. Так, в настоящем случае в сельце Богородицкого монастыря – Исакове была церковь, но не было двора священника и церковной земли; в сельце Троицкого монастыря – Городище был только монастырский двор.

[16] Он основан был в 1555 году, а Троицкий Свияжский в 1557 г.

[17] Чтен. Общ. Ист. И. Древ. 1880 г. Кн. 1-ая "Изложение хода Миссионерского дела по просвещению Казанских и инородцев", А. Можаровского.

[18] Арх. Мин. Юст. Писцов. кн. Свияжск. у. № 848 л. л. 243, 248.

[19] Там же л. л. 247 и 248. Опись делана в 1567 г.

[20] Памятная книга Казан. Губ. 1866-67 г. «Замечательная селения по Волге в пределах Каз. губ.» 42 с. В рукоп. Арх. Мин. Юст. 1 отд. Казанск. У. за № 6434, 1594 года пространство это обозначено так: «лесу пашенного на пять верст в длину, а поперек от реки Волни в гору на 4 версты» л. 26.

[21] Обязанность прикащиков главным образом состояла: в надзор за исправностью оброка и отбывание повинностей крестьянами, в доставление монастырю денег, собранных через старост и целовальников, в доставлении монастырю сведений о состоянии вотчины о хранении крестьян от обид сторонних лиц, суд крестьян в их ссорах и спорах. «О земел. Влад. Российск. митроп.» М. Горчакова 389- 390 стр.

[22] «после писцов», означает, что они поставлены после описи 1567 г. Борисова и Кикина.

[23] В нем находилось 17 дв. крестьян и 16 чети доброй земли в каждом поле.

[24] В нем было 6 дворов крестьян, 2 двора боб. Пашни доброй земли 6 чети в каждом поле.

[25]Величина выти в 1594 году была прежняя, т. е. по 10 четей в каждом поле или 15 десятин.

[26] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. грамот. № 6431 л. л. 24-27

[27] Там же л. 33.

[28] Деревня Федяево, что был починок Ключев (описание починка на 7-ой стр. вын. 2-ая.) лежит недалеко от Килдеева, в дер. 5 дв. кр. Пашни паханной доброй земли 14 чети в каждом поле, сена под деревнею 30 коп.; лесу пашенного 40 десятин, да не пашенного 5 дес. Сопоставив с прежним описанием находим увеличение крестьянских дворов и пахоты, и уменьш. не пашен. Леса; остольное осталось по прежнему Деревня Килдеево (опис. 1567 года) на реке Курмышке, в ней 19 дв. крест. (Иванко Грех, Иванко Хвост и др., все русские прозвища), пашни доброй земли 67 чети, да перелогу 32 чети в каждом поле, зарослей и дубров к трем полям 15 десят., сена по р. Курмышке 200 копен, лесу пашен. и не пашен. в длину на 1 версту, а поперек на полверсты. Село Кильдеево (94 году) кр. дв. 18, пашни доброй земли 83 чети, зарослей и дубров пашенных к 3 полям 15 десят., сена на реке Курмышке ставится 200 копен, лесу пашен. и не пащен. на 1 версту длины и на поле поперек. Следовательно, пахота увеличилась, перелога нет, одним крестьянским двором стало меньше, все остальное в поздней описи осталось по старому, т. е. лес, сено и заросли. Арх. Мин. Юст. писков. кн. № 848 л. 245 1 отд. Каз у. грам. № 6431 л. 18-19.

[29] Арх. Мин. Юст. 1 отд. Казан. уезд. грамот. № 6431 л. 20-24.

[30] Опись 1567 года: «село Городище на Кривом озерку на Долгом, близко реки Свияги, а в сельце двор Монастырский, пашни 25 чети, «да перелогу 4 чети в поле; сена по р. 320 коп., лесу пашенного около пол 100 десятин.» В 1594 году: «село Гордище и т. д., а в нем двор монастырский, дв. старец Троицкого Сергиева монастыря; да сними же живут детеныши (работники); дв. крестьянин Васька Привалиха, паханные худые земли ко всему сельцу и с крестьянскою пашнею 25 чети, да новые роспаши, что было в перелоге, пустошь Белобородеевская, пашни на тое пустоши 4 чети и припущена пустошь к сельцу Городищеву; сена по р. Свияге 320 копепн, лесу пашен. около пол 150 десятин.» Писц. кн. Свияж. у. № 848 л. 1-ое отд. грам. № 6431 л. 12.

[31] В некоторых писцовых книгах поясняется иногда прибавкой «накоси осока».

[32] Писец. кн. Свияж. у. № 848 л. 246; 1 отд. Каз. у. грам. № 6431 л. 15.

[33] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Казан. у. грам. № 6431 л.л. 31-32.

[34] Арх. Мин. Юст. писцов. кн. № 153 л. л. 1464-1467.

[35] Там же 1-ое отд. Казан. у. грам. № 6426 (1589 г.) кн. Писцов. № 153 л. 1377 Акт. Истор. и Юрид., собр. Степ. Мельниковым, грам. 1 и 2.

[36] Р. Улема – приток р. Свияги с правой стороны.

[37] На выть по две чети ржи.

[38] Трое сидели на полчети выти, а двое на четыре выти; на первых и на вторых добавлено было еще по столько же, так что первые должны были платить по чети, а вторые по полвыти.

[39] Писцов. кн. № 153 л. л. 1464 – 1467.

[40] Там же л. л. 1380 и 1467.

[41] Арх. Мин. Юст. Вотч. от. № 6740, кн. 1-я № 2-й.

[42] Нижегород. Губерн. Вд. 1848 г. Акты Нижегородских монастырей: Печерского и Блоговещенского, № 6, грам. № 14; № 13, грам. № 51.

[43] А. А. Э. т. II-ой № 88-й.

[44] «Старшинство Мордвина Москов да Варкодин» Никон. Л. XII, 82 ст.

[45] Прав. Собес. 1864 Февр. 202 с. «Влияние монастырей на разсел. Народ. Казан. край» выдержка из Чебоксарской монаст. Рукоп. Библиот. Казан. акад.

[46] Чтение Общест. ист. и древн. Российск. 1880 г. 1-ая кн. «Изложение хода миссионерского дела по просвещению Казан. инородцев.» А. Можаровского, 7 стр. примеч. 2-е.

[47] А. А. Эксп. т. III № 86.

[48] Там же.

[49] Доп. А. И. т. II, № 17.

[50] В сороковых годах XVII столетия Олеарий говорит, что за Тетюшами «до конца Волги уже не встречается более одного селения», хотя вслед за этим он упоминает об острове Полей-Каша, на который он, повидимому, обратил свое внимание. Отсюда можно заключить, что самого селения, которое уже давно существовало здесь, не было заметно с Волги. Чт. Общ. Ист. и. Древ. 1869 кн. I, 424 стр.

[51] Писцов. кн. Каз. уезд. № 153, л. л. 1160 – 1167 «Книги деревни Поролей-Каще, Чуваш, Тетюшского уезда Матвеева дозору Пальчикова».

[52] Там же, л. 1379.

[53] Там же л. 972 – 990.

[54] А. И. т. и № 230.

[55] Писцов. кн. № 153, л. 1380.

[56] Следовательно один осторожек построен был в начале Самарской луки, а другой в конце ее.

[57] А. И. т. III «252, 259, 262.

[58]Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Казан уезд. грам. №№ 6429, 6448.

[59] Город. посел. Рос Имп. т. IV, 540.

[60] Арх. Мин. Юст. подлин. писц. кн. за № 6468, кн. 30, л. 1026

Почти все описи, помещенные в этой книге относятся к 1646 или 1647 г.г. и почти все описывают Поволжские уезды. К несчастью, некоторые листы сильно истлели, а другие перепутаны так, что пользоваться ими следует с осторожностью, проверяя копию Свияжского уезда, помещ. в кн. 8.

[61] Арх. Мин. Юст. Писцов. и переп. кн. № 847 л. 32.

[62] В 1621 году боярин и Казанский воевода Лыков писал в Москву, «что многие рыбные ловцы верховных городов, которые наперед сего оброчились в Казани в наших (т. е. правительственных) водах, ныне оброчатся меньше прежнего, а льготе себе оброчатся на Самаре и на Саратове и на Царицине и у Казанского метрополита и у монастырей.» Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. грам. № 6429. (Собрание грамот Спасского Преобр. монаст.).

[63] Журнал мин. Внутр. дел 1856 г. октябрь, стр. 99-101.

[64] Памятн. кн. Казан. губ. 1868-69 г. «Замечат. селения по Волге в предел. Казан. губ.» стр. 9.

[65] У села Сундыря по описи 1646 года всех починков было 8: поч. Денисов-10 дв. крест. и 7 дв. боб.; Верхний Сундырь-4 дв. кр. и 3 двора боб.; поч. Ворошилов-5 дв. кр. и 5 дв. боб.; поч. Костентинов-2 дв. кр. и 2 дв. боб.; поч. Бракин-4 дв. кр. и 6 дв. боб.; поч. Подшивалов-5 дв. кр. и 7 дв. боб.; поч. Моляков-6 дв. кр. и 7 дв. боб.; Последний починок находился в расстоянии 2 верст от села. Арх. М. Юст. переп. кн. 30 № 6468, л. л. 534-552.

[66] Там же, писцов. кн. № 847 л. 37. Село Лысково на прав. берегу Волги, Нижегород. уезда.

[67] А. А. Э. т. III № 97. В роде этого же и в № 116 (1620 г.).

[68] Ист. Росс. С. Соловьева т. IX СС. 429-431.

[69] Нижегород. губ. ведомости 1848 г. № 21 грам. 117. Русский Вестник 1868 г. ч. VI с. 513 «Очерки Мордвы» П. Мельникова.

[70] Доп. А. И. т. II № 79.

[71] Арх. Мин. Юст. писцов. кн. № 6468 л. 1033.

[72] Там же писцов. кн. № 847 лл. 37 и 90.

[73] Казань, переписн. кн. 30 № 6468 лл. 482-494.

[74] Там же, лл. 638, 644, 652, 655, 673.

[75] Стрельцы в Свияжске делились на «пахотных стрельцов», которых было 34 двора, затем, просто «стрельцы» – последних находилось в городе 96 дворов; в их среде встречается около 10 дворов вдов стрелецких, у которых в соседях живут часто стрельцы. Там же лл. 673-680.

[76] Писцов. кн. за № 1127 л. 990. Памятн. кн. Казан. губ. 1866 – 1867 гг. «Замеч. селен. По Волге пред. Каз. губ.» стр. 42.

[77] В селе Нижнем Услоне в 1646 г. находились: «двор монастырский, а в нем живет дворник и церковный дьячок; двор попов, двор пономар., 105 дв. крестьянских, да у них детей и братьи и племянников 235 чел. Да в селе ж на Нижнем Услоне и на Студенце бобылей 24 дв, да у них детей и братьи 27 чел. да 1 чел. захребетник. Да к тому ж сельцу дер. Студенец, а в ней крестьянские дворы 18, да у них детей и проч. 47 челов. да 1 чел. захребетник. Поч, в нем кр. дв. 10». Писцов. кн. № 6468 л. 789- 810.

[78] Деревня Агишево – Ульянкова, 23 дв. кр. и 3 дв. боб. Дер. Корноухова, 29 дв. кр. и 2 дв. боб. В остальных еще меньше. Там же лл. 737-758.

[79] Дер. Одинокая Береза – 19 дв. крест., у котор. Дет., брат. И племян. 53 чел. и 11 дв. боб., у коих и детей и проч. 7 чел. да 2 чел захреб., о которых сказано: «живут в той же деревне по крестьянским дворам переходя». Починок Рыкова Поляна, а в ней крестьянские дворы – 11, у них братьи, детей и племянников 19 чел. Там же л.л. 763-767.

[80] В сельце Кильдееве в конце XVI ст. не было еще двора приказчика.

[81] Село Килдеево, «а в нем церковь, двор монастырский, а в нем дворник Агейко Иванов с племянники, двор приказчиков, а в нем дворник Гришка Кузьмин, двор попа, а в нем живет земской дьячек; крестьянские дворы 61, у них детей и братий 144 человека; того ж села бобыли 7 дв., у них детей 7 чел., да в том же селе захребетники живут по тем же крестьянским дворам 7 человек, у них детей 2 человека. Починок Никонов – 23 двора крест., у них детей и братьи 62 чел., да 5 человек захребетн. Починок Кузьмин – 7 двор. кр.; у них детей и братьи 17 челов. Поч. Патрикеев – 7 двор. крестьян., у которых детей и братьи 17 человек. Село Большой Услон – в нем церковь, дв. монастырской, а в нем живет приказчик Ларион Дубанин; двор Троицкого монастыря слуги. Да на церковной земле двор просвирни, дв. Черные старицы, дв. вдовы, дв. попа. Крестьянские дворы – 87, у них детей и братьи 228 человек; да сосед и захребетников 10 чел., у которых детей 2 чел.; бобыльских дворов 71, у них детей и братьи 125 челов. Деревня Печищи – крест. дв. 52, у них детей и братьи 105 чел., да боб. 9 дв., у них детей и братьи 17 чел. Починок Долгушев – крест. дв.13, у них детей и братьи 39 чел.» Писцов. кн. № 6468 лл. 768 – 790; 816 – 832. (И в этом, и в других случаях необходимо сличение подлинной Писцовой книги за № 6468 с копией за № 848, ибо в подлинной листы нередко перепутаны).

[82] Там же л. 734-736.

[83] А.А.Э. т. III, № 105.

[84] «О земельных владениях всерос. митроп.., патриарх. и Св. Синода» М. Горчакова.

[85] Арх. Мин. Юст. Писов. кн. № 1127 л. 992.

[86] В 4-х деревнях и 4 починках Троицкого монастыря находилось в 1652 году 126 дв. крест., да 16 дв. боб., да у них детей и братьи и захребетников 380 чел., пашни пах. добр. земли 528 чет. в поле, а в дву потомуж, сена 900 коп. Там же л. 995.

[87] В 1567 году в сельце Исакове совсем не означено крестьянских и бобыльских дворов.

[88] В 1567 году при церкви не означено не одного двора, принадлежавшего причту.

[89] Для примера: деревня Юртово (оп. 1587 г.) на р. Сухой, 3 дв. крест., пашни добр. земли 6 чети да перелогу 17 чети в каждом поле: сена по р. Свияге 50 коп., лесу паш. 30 десят. да непаш. 45 десят. Слободка на Бусурманском враге против Бусурманской слободы, а в ней живут, крестьяне безпашенные 15 дворов. В 1646 г. дер. Старые Юрты, а в ней 24 дв. крестьян, у них детей, братьи и племянников 71 чиловек; 5 дв. боб., у которых детей и братьи 10 чел. да 1 челов. сосед. Под городом за р. Свиягою Шевлягина слобода, стоит на Бусурманском враге, против Бусурманской слободы; 46 дв. боб., у которых детей и братьи и племянников 74 чел. Под городом Свияжском, на Коровей гриве (новая) слобода — 35 дв. боб., у которых детей и братьи 54 человека. Арх. Мин. Юст. Писцов. кн. № 848 л. л. 238—240, № 6468 л. л. 834—875.

[90] О некоторых из них в описи сказано также, что они расположены «на ключе».

[91] В селе, 3-х деревнях и 3-х деревнях-починках Богородицкого монастыря находилось в 1652 году крестьян 121 двор. да 15 двор. боб., у которых детей и братьи и племянников и сосед и захребетников 289 человек, пашни пах. добрыя земли 782 чети в каждом из трех полей, сена 940 коп. Арх. Мин. Юст. Писц. кн. № 1127 лл. 978—979.

[92] Так, например, поступлено было с Жилецкою слободою и с селом Теньки, которые до 1567 года были за несколькими помещиками, а в этом году каждое отдано было отдельному лицу. Писц. кн. № 848 лл. 137, 159.

[93] Село Бурнашево, в котором в XVI ст. было 48 дв. крестьян, числилось в поместье за двумя помещиками. В XVII столетии (1646 г.) в нем было 35 дв. крест. и 5 дв. боб., испомещено было в нем около 17 помещиков, при чем попадаются помещики совсем без крестьян, иди же с одним или 2-мя крестьянскими дворами. В Жилецкой слободе в XVI ст. было 19 дв. крест., и она в 1567 году отдана была в поместье дьяку Безсонову; в 1646 г. она была населена бобылями — 33 дв. и находилась в поместье за 8 помещиками; за одним помещиком встречается 1 дв. писцов, кн. № 848 лл. 159—160, 184—185, № 6468 лл. 1060— 1064, 1082 и след.

[94] Там же л. 1070.

[95] Например: деревня Белая Волошка, бывшая в 1567 году в поместье за одним помещиком, имела 15 дв. крестьян; в 1646 году она уже село с церковью, при которой двор попа, 41 дв. кр., у которых детей, братьи и племянников 100 чел., да 16 дв. боб., у коих детей и братьи и плем. 22 чел. В селе испомещены 5 человек помещиков. Там же лл. 1014—1021.

[96] Так, например, починок Супчалиев, а в нем двор помещика служилого татарина Кпбяка Мурзы Супчалиева. Там же лл. 1124-1127.

[97] Для примера: Сельцо Услон по описи 1594 г. в нем 29 дв. кр. и 20 дв. боб., пашни 76 чети с осьмухою в каждом поле; сена 3000 коп. Село Большое Услон (1652 г.), а в селе церковь, да в селе двор попов и проч., пашни пах, церков, добрые земли 20 чети в поле, а в дву потому ж. сена 30 коп., да 25 дв. кр да 5 дв. боб., а людей в них тоже, да у них детей и братьи и захребетников 71 челов., пашни пах, добрые земли 76 чети в кажд. Поле; сена 1500 копен. Да в том же селе примерно сверх дач лишние земли 443 чети с осьминою в каждом поле, сена 200 коп., а на ту, на примеренную землю 97 дв, крестьян. да 20 дв. боб. да у них детей и зятьев и братьев и пасынков и захребетников 257 челов. И обоего… Деревня Селменцова (оп. 1594) на р. Берле, а в ней крестьян 10 дв., пашня пахан. добр, земли 40 четв. в каждом поле, сена 200 коп. Село Новое, что была деревня Селменцова (оп. 1652 г.) на р. на Берле а в селе церковь с папертью древянна клетски; двор поп. двор. дьяч., дв. просвир.; паш. пах. церк. добр. земли 20 чети в каждом поле, сена 40 коп., да в селе двор монастырский, а в нем дворник, да 8 дв, крест., а людей в них тоже, да у них же детей и братьи и племян. и захреб. 25 чел., пашни пах, добрыя земли 40 чети в каждом поле, сена 520 коп. Да в том же селе примирено сверх дачи лишние земли, паш. пах. добрые земли 330 чети в каждом поле, сена 100 копен; а на ту на примеренную землю 80 дв. крест. да 11 дв. боб., а людей в них тож, да у них детей и братьев и зятьев и племянников и захребетников 225 человек. И обоего… Деревня, что был починок Уланков (оп. 1594 г.), а в ней крест. 6 дв. и 2 дв. боб., пашни пах. добрыя земли 21 чети в каждом поле, да перелогу 3 чети в каждом поле, лесу пашенного около поль 7 десят. с 1/2, сена 150 коп. Деревня, что был починок Уланков (оп. 1652 г.) на реке на Берле, а в ней 7 дворов крестьянских, а людей в них тож, да у них детей и братьи и племян. 20 чедовек, пашни пах. добрыя земли 20 четв. в каждом поле. Сена 550 коп. Да в той же деревне пример. сверх дачи лишние земли пашен. пах. добр. земли 90 чети в каждом поле, сена 100 коп; а на ту на прим. землю 16 дворов крестьян, да у них детей и братьи и захребетников 44 чел. да 2 дв. пустых крестьян. И обоего… Арх. Мин. Юст. 1-ое Отд. Казан. уезд. грам.,№ 6431 лл. 20—26. Писцов. кн. № 1127 лл. 985—988.

[98] Так, например, деревня, что был починок Печищи, по обе стороны ручья, близко р. Волги, а в ней 10 дв. крест., да у них детей и братьи и проч. 23 челов., пашни пах. доб. земли 6 чети с осьминою в каж. поле; сена 500 коп. Да в той же. деревне примерно сверх дачи лишние замли, паш. пах. доб. земли 125 чети в кажд. поле, сена 50 коп., а на ту на пример. Землю 48 дв. крест., и 9 двор. боб., да у низ детей и братьи и племян. и захрб. 110 челов. Деревня Новая (Богородицкого монастыря), а Старая Нижняя Вязовая тож на озере на Вязовском у р. у Волги, под Вязовыми горами, а в ней 7 дворов кр., да у них детей и сосед 16 человек, пашни пах. доб. земли 45 чети в каждом поле; сена 320 коп. да в той же деревне сверх дачи примерно лишние земли пашни пах. доб. земли 104 чети в кажд. Поле, сена 80 коп., а на ту примерную землю 15 дворов крестьян, да 4 дв. бобылей, а людей в них тож, да у них же детей и братьи 38 челов. там же писц. кн. № 1127 лл. 966, 989-990.

[99] Писцов. кн. Свияжского уезда № 848, лл. 155. 184, № 1127 лл. 879, 966, 981. 983, 986, 988.

[100] В Троицком монастыре в 1652 г. в вотчине было 5 сел, да сельцо, да 5 деревень, а в селах 5 церквей, пашни пах. церк. доб. земли 100 чети в каждом поле, сена 160 копен, да 104 дв. крест., да 10 дв. боб.; крес, пашни пах. доб, земли 443 чети в каждом поле, сена 6650 копен. Да тогож монастыря в вотчина, в селах и в деревнях примерено лишние земли сверх дачи пащ. цах. доб. земли 2217 чети в каждом поле, сена 1250 коп., а на ту на примерную землю 469 дв. кр. да 59 дв. боб. В Богородицком монастыре на первоначальной земле в вотчине в 1652 г.: 2 слободки, 4 села. 15 деревень, а в селах 4 церкви; пашни пах. церков. доб. земли 80 чети в каждом поле, сена 140 коп., 384 дв. крест., да 90 дв. боб; кр. паш. пах. доб. земли 1269 чети в кажд. поле, сена 8025 кои. Да у тогож монастыря в вотчинах, в селах и в деревнях, которые за монастырем в даче написаны, сверх монастырской дачи примерно лишние земли пашни пах. доб. зем. 2153 чети в каждом поле, сена 3800 коп., а на ту на примерную землю 340 дв. крест. и 60 дв. боб. Писц кн. за № 1127 лл. 977-979, 944.

[101] Там же л. 981.

[102] Арх. Мин. Юст. 1-е отд. Казан. у. грам. № 6431 лл. 22 и 24.

[103] Там же лл. 978 и 995.

[104] Сельцо Городище (оп. 1652 г.), а в селе двор монастырский, а в нем 1 человек дворник, да 5 дв. кр. да 2 дв. бобыл., да у них детей и братьи и зятей в захребетников 15 чел., пашни паханные добрые земли, 47 чети, да лесу пашен. 89 чети и обоего 136 чети в поле, а в дву потомуж, сена 320 коп.; здесь же означена по прежнему мельница больш. кол.; да около сена 410 коп. Дер. Кузминина, что был починок Притыкин на болоте, а в ней 8 дв. крест. да дв. боб., да у них детей и братьи и племянников 21 челов., пашни пах. доб. земли 36 чети в поле, а в дву потомуж, сена 100 копен. Там же, л. 981.

[105] Деревня Агишево, а Улянково тож, (по оп. 1594 г.), на р. Бирле а в ней кр, дв. 20 и 1 дв. боб., паш. пах. доб. земли 30 чети в кажд. поле; да перелогу 3 чети в каждом поле, сена по реке Бирле 300 коп. Деревня Улянково (по оп. 1646 г.) 23 дв. кр., у них братьи, детей и племян. 50 челов., 3 дв. боб. «тое ж деревни захребетники, а живут они в той же деревне по крестьянским дворам переходя—5 челов.» (среди них 3 вдовы с детьми). По описи 1652 г. — Село, что была деревня Агишево, а Улянково тож, а в нем церковь, паш. церков. доб. земли 20 чети в каждом поле, сена 30 коп., да в селе ж 7 дв. кр., у которых детей и братьи и плем. 15 челов., пашни пах. доб. земли 33 чети в кажд. поле, сена 350 коп. Да в том же селе примерно сверх дачи лишние земли 91 четв, в кажд. поле, сена 50 коп., а на ту на примерную земли 20 дв. кр., у которых детей и братьи и племян. 49 человек. Арх. Мин. Юст. 1-е Отд. Казан. уезда грам. № 6431 лл. 21—22; писцов. кн. № 1127 л. 986.

[106] Так, например, в селе Большом Услоне в 1646 году было 87 дв. крест, и 71 дв. боб.: а в 1652 г. 122 дв. кр. и 25 дв. боб. В селе Нижнем Услоне в 1616 г. 105 дв, кр. и вместе с деревней Студенец 21 дв. боб., в этом же селе в 1652 г. 116 дв. крест, и 13 дв. боб. В селе Новом в 1646 г. 69 дв. кр. и 28 дв. боб., в 1652 г. 88 дв. кр. и 11 дв. бобыл. В деревиях тоже. Писц. кн. за 6468 лл. 737, 768, 789 (сверено с копией). № 1127 лл. 983, 988. 990—991.

[107] В селе Большой Волошке (по оп. 1646 г.) за Петром Тимофеевым сыном Есипова на его жеребей при помещичьем дворе находилось 11 дв. кр. и 9 дв. боб. В этом же селе за ним (по оп. 1652 г.) «жеребей, на его жеребей двор помещиков. да 2 дв. крестьянских пустых, пашни пах доб, земли 16 чети в каждом поле, сена 70 копен. Да у него ж Петра в том же селе примерено лишние земли пашни пах. добр. земли 8 чети с 1/2 в кажд. поле, сена 20 коп. За ним же в Жилецкой слободе на р. Сулице (оп. 1646 г.) в поместье 6 дв. боб. В той же слободе оп. 1652 г. за ним в вотчине, жеребей, а на его жеребей 6 дв. боб, у которых детей и братьи одиннадцать человек, даны ему те бобыли в вотчину за четвертную пашню, за 20 четвертей с осьминою в поле, а во дву потомуж. За ним же в селе Бурнашеве Красном или Русском, на р. Сулице жеребей в поместье, а на его жеребей 2 места дворовых крестьянских, пустых, пашни пах. доб. земли 7 четв. В каждом поле, сена 30 коп.; да у него ж в том же селе примерено лишние земли пах. доб. земли осьмина в каждом поле, сена 3 копны. За ним же в деревне Федькове, что был починок (починком было это поселение в 1567 г.) в вотчине, (по оп. 1652 года) половина той деревни, а на его половине 3 дв. крестьян., у которых детей и братьи 5 челов.; паш. пах. доб. земли 10 четв. В каждом поле, сена 60 копен. Да у него ж Петра примерно в той же деревне сверх дачи его лишние земли паш. пах. добр. Земли 24 чети в кажд. поле, сена 20 коп., а на ту пример. Землю 5 дв. крест. да дв. боб., да у них детей и братьи и сосед 16 челов.» Арх. Мин. Юст. III Вотчин. Отд. писцов. кн. За № 6468 лл. 1014-1021, 1060-1064; за № 1127 лл. 877, 880, 934, 948.

[108] Котошихин гл. XI, ст. 3.

[109] Писцов. кн. За № 6468 л. 1082 и др. № 1127 л. 937.

[110] Так, например, в селе Бурнашево Красное в 1646 году состояло только около 17 помещиков., а в 1652 году здесь поместья числись за 31 помещиком и за вдовою помещицей; в других, не столь значительных селах и деревнях увеличение более умеренное, но большей частью большее, чем в 1646 году. Писцов, кн. за № 6468 лл. 1082 и след., 1014—1021 за № 1127 лл. 890 — 891, 937.

[111] «Пустошь что был починок Жуков» (оп, 1652 г.): испомещено было здесь 2 служилых человека, — за одним было 4 чети в каждом поле и 25 коп., а за другим 5 чети в кажд. поле и 10 коп. В 1567 г. починок был в поместье за одним и в нем было тогда 6 чети в кажд. поле и 25 коп. Писцов. кн. за № 1127 лл. 893, 895 896 и пр.

[112] Так, например, в Жилецкой слободе, бывшей в поместье за служилыми людьми в 1646 году, все 33 двора были бобыльские, а в 1652 г. за поместными людьми, в ней стояло 13 дв. крест, и 19 дв. боб. В селе Белой Волошке также за это время число врестьян увеличилось, а бобылей уменьшилось. Писцов. кн. за № 6468 лл. 1060—1064, 1262—1263. Писцов, кн, № 1127 лл. 878 и 937.

[113] Один, два, три двора крестьянских и бобыльских встречаются у них довольно часто.

[114] Котошихин «О России», гл. XI, ст. 3.

[115] «Да в подгородном же стану у помещиков и у вотчинников в селах и в деревнях и в починках и в пустошах сверх поместных и вотчин. дач примирено лишние земли паш. пах. доб. земли 1187 чети, да перелогу 73 чети в поле, а в дву потомуж, сена 2347 чети; а на ту на пример. землю 113 дв. кр. да 8 дв. боб; да у них дет. и брат. и сосед и захребетников 236 челов. Да в том же подгородном стану Свижского города соборные церкви у протопопа с братиею и Богородицкого и Троицкого Сергиева мон. Свия., в вотчинах, в селах и в деревнях и в пустошах, которые… написаны сверх дач, примерено лишние земли, паш. пах. доб. земли 4450 чети в поле, а в дву потому ж, сена 1050 коп; а на ту на примерен. землю 812 дв. крест. да 123 дв. боб, да у них детей и братьев и тестев и зятьев и пасынков и внучат и приемышей и сосед и захребетников 2070 чел.» Писцов. кн. за № 1127 лл. 1005—1006.

[116] В этом селе, в деревнях и в починках состояло 247 дв. крест, и 31 дв. боб., у которых детей, братьи, племянников, соседей и захребетников 669 челов., пашни пах. доб. земли 1309 чети в кажд. поле, сена 1840 коп. Там же лл. 1004—1005.

[117] А. А. Эк. т. II № 157.

[118] Арх. Мин. Юст. Писцов. кн. Каз. у. № 153. «Книги дозорные по местным и порозжим землым, около Тетюш 7127 году» лл. 1378-1379.

[119] Там же лл. 1379-1380.

[120] Geologie des europ. Russlands von Murchision und and., bearbeitet von Leonhard., t. I, p. 344.

[121] В селе Федоровском по оп. 1599 г., пахот. крестьян, земли было 18 четей в кажд. поле; да дикого поля, перелогу и зарослей 142 чети, сена 1700 коп., лесу черного и рамен. по смете в длину на 10 верст, а поперек до засеки на 8 верст, крест. 5 дв. нельготн., 13 дв. льгот., 7 дв. боб. В 1646 г. Авг. 107 дв. кр. и 26 боб. дв.; в Тинчурине поч. 34 дв. кр. и 3 дв. боб. В мордов. деревнях: Кулучинской 19 дв., Янговатовой 9 дв. В 1619 г. в том же селе 112 дв. кр. и 32 дв. боб. «А пашни крестьянские по смете 132 чети, да перелогу и зарослей 142 чети, да церковные земли 6 чети; земля добрая, сена по р. Улеме и около поль 1700 копен, да на трех полянках, что по речке Малиновке 590 коп., лесу черного в рам. по смете в длину на 10 вер., а поперек до засеки на 8 верст. И тот лес вобче села Федоровского с деревнями». К селу Федоровскому починок Тинчурин, а в нем дв. крест. 34 дв. в 15 дв. боб., крестьянские пашни по смете 36 чети, да перелогу и зарослей 22 чети, земля добрая. К селу же Федоровскому починки: Янгуватов, а в нем живут Мордва на оброке, 9 дв., 35 чети, земля добрая; починок Колучинской на денежном оброке, а в нем живут Мордва 32 дв., пашни к нему 38 чети, да перелогу и зарослей 120 чети., земля добрая. Да к тому ж селу Федоровскому починок Мечасовской (новый) на денежном оброке, на льготе, а в нем 19 дв., пашни к тому починку 8 чети, да перелогу и зарослей и дубрав пашенных на 70 чети, земля добрая, Писцов. кн. за № 153 лл. 972—990, 1464—1469, 1470-1482.

[122] В селе Федоровском в 1650 году пахоты находилось в трех местах 915 десятин в каждом поле. В приселке Тинчурине пашни было 130 десятин в кажд. поле, кроме новоросчистной земли, которую крестьяне расчистили вмесей с ясачною Чувашею Цивильского уезда, — 32 десятин. в кажд. поле; в деревне Янгуватове пахоты 76 десят. в кажд. поле и в деревне Мечасове (починок 1619 г.) 196 десятин в каждом поле. Писцов. кн. за № 1127 лл. 376—380.

[123] Акты Ист. и Юрид. собр. Ст. Мельниковым, и т., грам. 1 и 8-ая.

[124] Акты Ист. и Юрид., собр. Ст. Мельниковым, т. I, грам. XXII.

[125] В Тетюшском уезде нередко встречаемся «с росчистьми», «росчистыми полянами», «старыми селищами», которых «пашенная земля перелогом и лесом поросла» и которые расположены иногда в южной части уезда «подле леса черного», где была устроена засека. Писцов. кн. а № 1127 лл. 382, 386, 388.

[126] Там же л. 374.

[127] Поволжье в XV и XVI вв. 1877 г. 321 стр. примечание.

[128] Ар. Мин. Юст. 1-ое Отд. Каз. у., грам. № 6426.

[129] Писцов. кн. за № 1127 л. 388.\

[130] Лишь по актам, дошедшим до нас, мы встречаемся с ними в сороковых годах, на самом же деле они, по всей вероятности, заведены были гораздо раньше.

[131] Так, среди Карлинских казаков попадаются с прозвищами: «Нижегородец» — 10 человек, «Свияженин» — 10 человек, «Мурашкинец» — 7 человек, «Казанец» — 4 человека, «Тенковец» — 3 человека, Тетюшенин» — 2 челов.; затем встречаются Арзамасцы, Володимерцы, Тверитин, Суздалец, Темниковец, Хлыновец, Смолянин, Новгородец, Московитин, Муромец, Астраханец и Латыш. Пашни за ними было пахот. доб. земли 1413 четей, кроме дикого поля. Писцов. кн. за № 6468, лл. 985-1012; за № 1127 лл. 1099-1100.

[132] Писцов. кн. за № 1127 л. 1085-1086.

[133] Акты Истор. и Юрид. собр. Ст. Мельниковым, грам. XXII.

[134] А. А. Эксп. т. III № 168.

[135] Чт. Общ. Ист. и Древ. Росс. 1869 г. кн. и ст. 424 «Путеш. Олеария» Город. Посел. Рос. Им. т. IV ст. 505.

[136] Орен. Типогр. Рычкова 1762 г. II ч. 106 ст. примечание.

[137] Более значительные от Симбирска остроги были следующие: Тагай, Урень, Корсун, Погорелой, Аргашь, Сурск, Темар и Саранск. (Атлас Рос. Им. 1745 года). Следует, впрочем, заметить. что на рукописной карте конца XVII ст. по Симбирской черте, здесь отмеченной, нарисовано лишь 7 острогов: четыре из них между Волгою и Сурою, а три между Сурою и Мокшею. Арх. Мин. Ин. Дел, карта Астр. губ. № 7.

[138] Город. посел. Росс. Имп. IV т. 505 ст. Орен. Топогр. Рычкова, II т. 106 ст.

[139] Арх. Ист. и Юрид. свед. Н. Калачева кн. 2-ая, полов. 1-ая, «Об Инсаре и его уезде», Н. Калачева, 60 и 68 сс.

[140] Там же, 56 ст.

[141] Арх. Мин. Юст. 1-е Отд. Казан. у. грам. за № 6513. Писцов кн. за № 6513. Писцов. кн. за № 1127 лл. 376- 381.

[142] Писцов. кн. за № 1127 лл. 1085, 1100.

[143] Из актов того времени видно, что на Инсарскую черту на службу переводились из семьи по одному, по два, редко по 3 человека; другие оставались в тягле на прежнем месте жительстве. «Переведенцы, взятые из одной семьи (иногда два двоюродные брата), записывались в одну службу т.е. считались на службе за одного человека, и по этому расчету получали жалованье на дворовое строение, как скоро оно было выстроено (от 4 до 5 рублей), и оружие, смотря по службе, в которую назначались: мушкет, карабин, пищаль, ружье, а некоторым велено служить в саадаке; один человек из семьи чаще всего записывался в полуслужбе и соразмерно с этим получал половинное жалованье на дворовое строение или же на подмогу ему приписываемо было стороннее лицо». Арх. Ист. Юрид. свед., 57-58 сс.

[144] Там же 58-59 сс.

[145] Арх. Мин. Юст. III Вотчин. Отд. Казань, отказная стар. лет, кн. № 6 и № 18 грам.

[146] Арх. Ист. Юрид. сведений 57 и 68 с.

[147] Акты, собр. Ст Мельниковым, и грам. 26.

[148] Эти Днепровские казаки вместе со своим атаманом были перед этим испомещены на службе в Тетюшах, и за ними числилось пахотной земли во всех трех полях 782 десятины. Из всей общины их «оставлен был в Тетюшах один человек казак за слепоту и служил в городе; и его жеребей, пашня и сенные покосы отданы детям его 2 сынам – Ивашке да Назарке, которые песле его остались и служат в городе ж». Писцов. кн. за № 1127 л. 375. Тетюшская слобода лежит между Тагаем и Симбирском, на месте по которому шла черта.

[149] На Каме реке, недалеко от устья.

[150] Арх. Мин. Юст. III Отд. Востч. Казань № 6552 кн. 1-ая дело за № 14.

[151] На р. Казанке выше, Казани.

[152] Вероятно, в то время небольшой острожек, между Симбирском и Тагаем.

[153] Там же, Казань, отказная книга старых лет с городами кн. 4 № дела 7.

[154] Там же Межевская кн. за № 159 л. 37.

[155] Вероятно, на Симбирской чертк, как впоследствии на Закамской линии, пятидесятники получали по 40 четей, десятники по 30, а рядовые по 20 четей в каждом из полей пахотной земли. На такую мысль наводит все количество земли пахотой, отмеренной конным казакам Лебяжьей слободы.

[156] Атх. III Отд. Восточ. кн. 1, дело за № 14 и кн. 35 № 6473.

[157] Там же. Корсунский острог соседний с Тагаем. В нем, как и в Инсаре и в других более значительных острогах на черте, были особые воеводы.

[158] Арх. Мин. Юст. III Отд. Казань Отказн. стар. лет кн. 5 № 85.

[159] Арх. Мин. Юст. III Отд. Казань отказн. стар. лет кн. 5 № 32. Так Борисом Приклонским в Сокольском остроге на Корсунск. Черте назначены были 15 ч. Татар. дер. Ключище Симб. у., которые должны были по валу служить казачью службу. Арх. Истор. Юрид. свед., ст. Н. Калачева стр. 76.

[160] Акт. Ист. т. V № 208.

[161] Арх. Ист. Юрид. свед., статья Н. В. Калачева, с. 69.

[162] Писц. кн. аз. у. за № 643 лл. 185, 186, 398, 399, 412-414 и др.

[163] Списки насел. место Рос. имп. Казанск. губ. 4 стр.

[164] «Поволжье в XV и XVI вв.» СС. 240 и 255 с примечанием.

[165] Среди оброчных крестьян в Рыбной слободе между прочим значится: «Двор Василя Федорова Карачева—оброку платит за 3 рыбы полтора рубля. Двор Микифори Архипов, земли росчистить на четь, оброку платит за 3 рыбы полтора рубля... дв. Василий Пемитин, оброку платить за полторы рыбы—40 алтын с полугривною; двор Варлаам Петров Пермитин, оброку платит за полторы рыбы 35 алтын. Двор Меньшой Иванов оброку платить за 2 рыбы рубль. Дв. Семен Иванов оброку платит за рыбу 16 алтын» и т. д. Таких дворов описано 39. В этой же слободе дворы оброчные,— всех дворов 30: «оброку платить с дворов своих ровно—по 12 алтын 3 деньги с двора». «В той же Рыбной слободе дворы нищи, старцев: Дв. Митька Иванов, дв. Митька Слепой. Тое ж Рыбные слободы крестьяне Василий Федоров Карачев, Иван Трофимов и Микифор Архипов с товарищи 13 человек пашутить своей росчисти, а кто сколько пашет—то писано поимянно» Писц. книга Каз. у. за № 153 лл.. 1447—1454.

[166] у крестьян дворцового села Анатош сена было 600 коп., да в угодьях у них 2 речки Анатош и Бетка; на последней было «государева мельница Большое колесо». У крестьян села Бетки сена 2000 коп. Не обусловливается ли этою значительною разностью в сенокосе то, что в селе Бетках означено в «живущем» 13 вытей, а в селе Анатош 10 вытей, не смотря на то, что пахота крестьянская по количеству четей одна и та же – 130 четей в каждом поле. Там же лл. 1431-1437.

[167] Так, например, в деревне Ошняк находилось 16 дворов, которые сидели на 6 вытях; в деревне Кузминин 10 дв. сидели на 4 вытях.

[168] Там же лл. 1437-1444.

[169] писц. кн. каз. у. за № 643 лл. 186, 416 и нек. друг.

[170] Так, напр., у Казанского архиепископа (1567 г.) в вотчинах его в Казанском уезде было пашни доб. земли 453 чети, перелогу 735 четей, зарослей и дубров пашенных 315 десятин в каждом из трех полей: сена 8650 коп., лесу пашеного 430 десят., да лесу пашенного и непашен. на 17 вер. в длину и 9 попер. У Спасского Преображенского монастыря, что в городе Казани, в его вотчинах паш. добр. зем. 203 чети, перелогу 63 чети, зарослей и дубр. паш. 53 десят., лесу на 10 вер. с полов. длины и на 7 с полов. поперек. Так же лл. 401—402 и 416.

[171] По приписи дьяка Битяговскаго 1580 года в вотчинах Преображенского монастыря было 263 чети наш. добр. земли, 72 чети перелогу, 50 десятин лесу пашенаго, 160 десят. зарослеи и дубр. пашен., лесу пашен. и не пашен. на 10 вер. длины и на 6 попер. (уменьш. на полторы версты поперек и на пол версты в длину). Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Казан. у. № 6429 гр. 1592 года.

[172] Там же.

[173] Там же, грам. 1599 г.

[174] Там же, грам. 1627 г.

[175] Там же.

[176] Говорим решительно община потому, что и в нынешнее время в деревнях Казанского уезда Чуваши живут семейно-родовыми общинами, поселения которых нередко носит названия отцов семейства или родоначальников, впервые тут поселившихся. «Мат. Эт. Рос. Каз. губ.» Ритиха стр. 46, 2 и 63; «Инородцы Каз. губ.» Сбоева стр. 18-20.

[177] Писц. кн. Каз. у. за № 642 лл. 160-163.

[178] Село Борисоглебское с тянувшею к нему деревнею Поповкою сперва было в поместье за Никифором Чепчуговым, «а после Микифора было в государевых дворцовых селех, а дана в Преображенский монастырь по государеве грамоте в 104 году» (1596}. 1-ое отд. Арх. Мин. Юст. Каз. у. № 6553 л. 3 обор.

[179] Опись селам, сельцам и деревням Преображенского монастыря сделана была Иваном Болтпным и Осипом Аристовым вместе с подъячим Иваном Турусовым в 1603 году. Список с них сделан только вотчин монастырских и наход. под № 6553. 1-го отд. Каз. у.

[180] Эта одинаковость оброка, платимого бобылями, быть может, обусловливается недавностью их поселения. Всех бобылей было 15 дворов и платили они по 10 алтын с двора. Сверх тото были три бобыля льготных; прозвище одного было «Кожевник», другого «Костромитин». По окончании льготы они должны были платить тот же оброк—10 алтын на год с двора.

[181] 17 четвертей в каждом из трех полей.

[182] пахали крестьяне здесь по десятине с выти, выть по прежнему заключала в себе 10 четей в каждом из трех полей.

[183] Большими писцами именуются обыкновенно писке 1565-67 годов.

[184] Деревня Борисова (оп. 1567 г.) на озере на Кабане на верхнем, 3 дв. крест. (только в одном дворе один человек, а в остальных двух больше), паш. доб. земли 13 четей, перелогу 4 чети, зарослей и дубров паш. 5 десят. в каждом поле, сена 150 коп.; лесу паш. и непашен. полторы версты в длину и 1 верст попер.; Деревня Борисова Большая на озере на кабане (оп. 1603) крест. дв. 11, 4 выти, крестьянские пашни 37 четей в каждом поле, сена 70 коп., земля добрая; лесу непашен. полторы версты. Деревня Новоселки, на озере на Кабане, 13 дв. крестьян, 4 выти, пашни крест. 40 чети, сена нет, косят наймуя на стороне; лесу непашенного около пол 3 десятины. Дер. Харин починок, на истоке, 6 дв. крест. да двор бобыльск., 2 выти; паш. крест. пах. 20 чети в кажд. поле; земля добрая; сена и леса нет, сено косят наймуя на стороне. Дер. Семибратеников, Борисков починок тож, 5 дв. крест. в живущем 1 выть с четью, пашни крест. пах. 12 чети в кажд. поле, сена и леса нет, косят наймуя на стороне» Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 643 л. 415. 1-го отд. Каз. у. № 6553 лл. 5-8.

[185] Вследствие этого, вероятно, только в ней среди угодий и попадается леса, в то время, как у других поселок егонет.

[186] Клыки Мельничные, ибо на реке Ноксе находилась мельница Большое колесо.

[187] «Пашни монастырские добрые земли 30 четей в каждом поле, а сена по р. Ноксе и около пол 100 пай».

[188] Писц. кн. за № 643 и 1-го отд. Каз. у. № 6553, л. 9-10

[189] В починке Решетникове находилось 306 крест. и 7 четей пахоты в одном поле; сена 30 копен.

[190] Это новые поселения суть следующая: деревня-починок Хариповской, 5 дв. крест, на 5 вытях, сена нет, живут на льготе. Деревня-починок Черемхина-4 дв. крест., на и выти, сена около пол 40 коп. Починок Некрасов,—в нем 2 дв. крест. (в одном дворе'живет «Некраско Кузьмин, да сын Якунко») оба двора на полторы выти, сена 45 коп., два поселка стоят на р. Ноксе № 6553 лл. 13, 18—19

[191] Крестьяне деревни-починка Черемхина вместе с крестьянами деревни Больших Клыков пахали монастырскую пашню в деревне Подсек, а крестьяне починка Некрасова пахали монастырскую пашню вместе с крестьянами деревень в селе Богородском.

[192] Починок Саваров (оп. 1507) на р. Ноксе, а в нем крест. 3 дв., паш. доб. зем. 5 чет., да перелогу 20 четей в каждом поле, да. зарослей и дубров пашенных к трем полям 15 десятин; сена по реке и по дубров 100 коп.: лесу паш. и непаш. около пол по смете 50 десятин. Да у того ж починка монастырская мельница Большое Колесо, а у мельницы двор монастырский, а живет в нем мельник старик Яким. Село Богородское, а Сафаров починок тож (оп. 1603) на р. Ноксе, а в нем храм древян Успения преч. Богородицы, монастырское строение, а в церкви образы и книги и всякое строение мирское, двор монастырской, а в нем живут старцы из монастыря наездом, переменяясь, да 2 детеныша (работника); на монастырском же дворе двор коровей, а в нем живет мельник,... пашни мопастырские 22 чети с осьминою, пашут Богородского села крестьяне, да Енгильдеевского, да Некрасова починка, да деревни-починка Полянок крест, двор. 10, «в живущем пол пяты выти, пашни пах. крестьянские 45 четей в каждом поле….сена по реке и около пол по дубровам 100 коп. лесу непаш. 50 десят., а в том лесу борти, вотчинники татаровя, а оброк дают в монастырь. Писц. кн. Каз. у. за № 643 л. 411; 1-е отд. Каз. у. № 6558, л. 17.

[193] Деревня Подсека за Арским полем.

[194] 1-го отд. Каз. у. № 6553 лл. 5, 9, 15, 17, 20.

[195] Прежде монастырская пашня в сельце Клыках состояла из 30 четей в каждом поле, а теперь-84 четей в каждом поле; 19 четвертей обрабатывали детеныши.

[196] Так, например, в сельце Клыках на р. Ноксе в шестидесятых годах было 100 коп, и в начале XVII ст. столько же. В сельце Среднем Клыке, на той же реке сперва 150 коп., и впоследствии столько же. Починок Шамасыр сперва 50 коп, потом ставши деревнею в начале XVII в. 80 коп. и другие подобные же факты. Писц. кн, Каз. у. за № 613 и 1-ое отд. Каз. у. № 6553 л., 3, 12.

[197] На р. Ноксе расположены были- деревня- починок Хариповской и починок Некрасов.

[198] Там же лл. 9, 17, 19.

[199] Смешанное население на землях Преображенского монастыря в 1507 году встречается в сельце Средний Клык и в сельце Куюк; имена и прозвища такого рода: «Малах полоняник, Серга Дочшак Осташев, Енак, Еней и др. Починок, в котором живут татаровя, называется Шамасырь, в нем 6 дв.: дв. Шамасырь, дв. Аникей, дв. Марча Осанов и др.» Писц. кн. Каз. у. за № 643 л. 413 и др.

[200] В сельце Куюках в 1603 г. староста Терешка Грягорьев. затем Якунка Дементьев, Посничко Андреев, Иванов, Васильев, Федосьев, Михайлов и др. В деревне Малые Татарские Клыки, что был починок Шамасырь, Савка Авдеев, Вахрамейко Дмитреев, Петрушка Федоров, прозвище Безерим, Лучка Петров, Федька Иванов и др. (всех 9 дворов). 1-ое отд. Каз. у. № 6553. лл. 12 и 16.

[201] Ак. Арх. Эксп. т. II-ой № 148.

[202] Собр. госуд. грам. и догов. т. 11, № 256; А. А. Эк. т. 11, № 188.

[203] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. № 6429 гр. 1644 г.

[204] В селе Бетьках по оп. 1617 г. на 44 двора жилых, пустовых от вышеприведенной причины 14 дв.; в дер. Оняке, тянувшей к Бетькам, на 21 дв. жилой, 4 двора пустых; в новом починке Горбунов на 9 дв. жилых, 2 дв. пустых. Писц. кн. Каз. уезда за № 153, № 508 лл. 1027-1038.

[205] А. А. Э. т. 111, № 90.

[206] Писц. кн. Каз. у. за № 153 лл. 1556-1564.

[207] Там же лл. 1561-1564.

[208] Там же лл. 1503-1510 (описание 1621 года дворцового села Сабуголей с деревнями).

[209] Писц. кн. Каз. у. за № 642, л. 27.

[210] Там же лл. 69-70, 140, 235, 238.

[211] Подозрение, легкое отношение к присяге, огромные росты и пр.

[212] В 1614 году архимандрит Преображенского монастыря в своей челобитной царю пишет, что при Иване Васильевиче Грозном в их монастыре «братьи было немного, всего братов с тридцать, а ныне де в монастырь братьи умножило, братов полтораста» Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. за № 6429, грам. 1614 г.

[213] Правосл. собес. 1864 года Февр. «Влияние монаст. на разс. народное в Казан. крае» Нурманского 204 с. (ссылка на рукоп. библ. Казан. акад.).

[214] Раифская пустынь находится в западном направлении от города Казани приблизительно в 30 верстах от города: Семиозерная более в северном направлении и в 17 верстах от Казани. Известия о Семиозерной пустыни попадаются около 1625 года.

[215] Там же СС. 203-204.

[216] Поволжье в XV и XVI вв. 243 стр.

[217] Служилые и ясачные новокрещены встречаются в разных местах уезда- в деревнях и в волостях. См. Писц. кн. Каз. у. № 642 лл. 5-7, 58-90, 103, 124.

[218] Там же лл. 69-70

[219] Там же.

[220] Для примера «деревня Аганбаш за Ясачною Чувашею за 22 дворами пашни 198 чет. в каждом поле, сена по р. Меше да за р. за Камою 6600 коп. В волости в Малмыже за служилыми и за ясачными людьми пашни и перелогу и лесом поросло 248 чет. в кажд. поле, сена на 8200 коп.; лесу дубровы пашенные в длину на 3 вер., а поперек на 1 в. В дер. Байгюзе за ясачною Чувашею и за служилыми татарами паш. 93 чет., сена 4700 коп. Там же лл. 16, 43, 124 и др.

[221] Там лл. 5, 25, 31, 46, 122, 124, и др.

[222] Там же лл. 2, 15, 103-104, 109, 112-113.

[223] В Казанском уезде за служилыми инородцами числилось около 92 кабаков, 42 бортных ухожаев, 6 перевозов на разных реках и 5 бобровых гонов. Из них пустыми были 25 кабаков, 11 бортных ухожаев, 2 бобровые гона. Там же лл. 241-242.

[224] Арх. Мин. Юст. Родослов. кн. Рос. двор. т. 1, л. 406-407. Наказ 1626 года воеводе Воронову.

[225] Сравнить след. Писц. кн. за № 155 и собр. грам. 1-го отдел. Каз. у. за № 6553 лл. 1, 25-100.

[226] «Двор Васька Кондратьев сын Кожевник, прозвище пастух, у него 4 сына, да у него ж купленной татарин Степка Романов сын новокрещен, у Степки сын Лукъянко, оброку платить пять рублей» 1-ое отд. Каз. у. № 6553 л. 30.

[227] Два двора платили оброку по три рубля, 6 дворов более двух рублей, 23 двора вносили более рубля, оброк же остальных дворов был менее рубля.

[228] «Двор Максимко Якимов сын Ярославец Кожевника, у него сын Ивашко, оброку платить два рубля. Двор Логинко Ондреев сына строгальщик Ярославец, у него четыре сына (имена), оброку 20 алтын, а преж всего он Логинко в Ярославле на посаде, а в селе Борисоглебском за монастырем живет десятый год» Там же лл. 28, 39-40.

[229] Там же лл. 28, 34.

[230] Семнадцать четвертей в каждом поле.

[231] Писц. кн. за № 1127 л. 5.

[232] Деревня Семибратеники (1603 г.) паш. крестьян. 12 четей в кажд. поле; земля добрая. Деревня Семибратеники (пол. XVII века) на Сухой Доле, пашни 16 десятин с половиною в каждом поле «тое ж деревни лесные росчисти подле Ногайские дороги пол третьи десятины» в каждом из трех полей. 10-ое отд. Каз. у. № 6553 л. 6 обор. и л. 43. Писц. книга за № 1127 л. 6.

[233] «Деревня Поповка (1603 г.) на озерке 13 дв. крест., а людей в ней 15 чел. крестьян, в живущем 5 вытей, паш. пахан. крестьянские 50 чет. в каждом поле, сена под деревнею 240 коп. лесу непаш. 1 верста. Она же (пол. XVII в.) крест. дв. 29, а людей в них 80 челов. да 3 двора бобылей, а людей в них 6 челов. паш. крест. 84 десят. в каждом поле сенных покосов 36 десят. Дер. Борискова (1603) Большая, на озере на Кабане 11 дв. крест., паш. крестьянские 37 четей в кажд. поле, лесу непаш. полторы версты. Она же (полов. XVII в.) 31 дв. крест. и боб, людей в них 107 челов. пашни 212 дес. в каж. поле «тоеж деревни лесные

[234] чисти 2 десятины в каждом поле». Дер. Новоселки (1603) 13 дв. кр., паш. крест. 40 четей в каждом поле, лесу непашен. около поль 3 десят. Онаже (в полов. XVII в.) двор. крест. и боб. 19, людей в них 67 человек, пашни крест. 40 четей в кажд. поле «тоеж деревни лесные росчисти 7 десят.» в кажд. поле. Дер. Харин починок (1603 г.) на истоке., 6 дворов крест. и 1 дв. боб., паш, крест. 20 четей. Она же (в пол. XVII в.) 11 дв. крест., людей в них 38 челов, паш. крест. 27 десят. в каждом поле. «Тоеж деревни лесные росчисти подле Ногайские дороги полтретьи десятины». Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. тетр. за № 6553 лл. 6, 7, 44—45, 46—48, 49. Писц. кн. за № 1127 л. 5-6.

[235] Деревня починок Енгильдеев (1603) на р. Ноксе 14 дв. кр. Она же (в пол. XVII в.) «по обе стороны р. Ноксы, стоит на 4 посада, крест и бобыльск. дворов 49, а людей в них 179 челов. Деревня починок Хариповской (1603) 5 дв. крест. она же (в пол. XVII) стоит на реке Ноксе на 2 посада с проезжими улицы, крестьян. и боб. дворов 24, людей в них 93 челов. Сельцо Куюк (1603) на реке Куюковке, 40 дв. крест. и 1 дв. боб., оно же (в пол XVII стол.) крест. и боб. дв. 35, людей в них 107 чел. Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. № 6553 лл. 13, 15, 17, 19, 72-74, 82-89, 91-94, 96-100.

[236] Писц. кн. Сем. Волынского № 155 л. 71.

[237] 1-ое отд. Каз. у. № 6553 лл. 53-56.

[238] Там же л. 50.

[239] Так в дворцовой деревне Победилове починке в 1617 году было крестьянской пашни 25 четей в кажд. поле; а в полов. XVII в. крестьянской пашни в ней 71 десятин в кажд. поле, да «лесные росчисти» 16 дес. в. кажд. поле. В дворц. дер. Западные Антары в 1619 г. крест. паш. 30 четей в кажд. поле, а в полов. XVII ст. в ней крест. паш. 88 десят. в кажд. поле. В дворцовом селе Бетках в начале XVII ст. пахота крестьянская равнялась 130 чет. в кажд. поле, а в половине XVII ст. в нем «государевы десятинные и крестьянские пашни 552 дес. в кажд. поле.» В дворц. селе Анатоше в начале XVII ст. крест. пашни 130 четей в кажд. поле, а в полов. XVII ст. в нем госуд. и крест. пашни 337 чет. в каждом поле, и в других местах тоже. Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 153 ллж. 1418-1517. Писцов. кн. за № 1127 лл. 4, 20-23, 117; Писцов. кн. за № 115 л. 90

[240] Об этом может свидетельствовать состояние двух поместьев в Казанском уезде служилых людей, которые были пожалованы Троицкому Свияжскому монастырю в 1593 году. Поместье, бывшее в селе Царицыне за Андреем Плещеевым: при 8 дв. крестьянских 40 чет. паш. доб. зем. в кажд. поле, находилось 63 чети перелогу и зарослей в кажд. поле. В половине деревни Пермякове, которая была в поместье за Михаилом Волынским, 4 дв. крест., паш. доб. земли 50 четей в кажд. поле, перелогу 38 четей в кажд. поле, да дубр. пашенных 10 десят. в кажд поле. Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. № 6431 лл. 5, 7.

[241] Того ж села Шигалеева выставка – сельцо, что был починок Шигалеевский на реке Суле в поместье за разными помещиками. «За Михаилом Посниковым сыном Неелова в сельце, что была деревня Кады малая выставка из села Кады». «Тогож села Кишкилдеева выставка – древня Кишкилдеева». «Деревня Новая Мамла выставок из Ясачной старой деревни Мамлыж» и друг. Писц. кн. за № 1127 лл. 153-157, 167-168, 172, 177, 183 и др.

[242] Писц. кн. за № 1127 лл. 277-301. Всего на этих листах описано «за крестьяны» около 200 мелких поселков. Для примера: «Деревня что был починок Обуховский, за Логинком Левонтьевым, сыном Обухлва, с пятью товарищи» – 13 десятин в каждом поле. «Займище вверх по Кукавке реке, в черном лесу, крестьянина Емельяна Григорьева, сына Медуницына, по смете на десятину в трех полях, деревни Жерков".

[243] Там же лл. 301-304.

[244] Писц. кн. Каз. у. № 643. 1-ое отд. Каз. у. гр. за № 6471. Чертык и Красное озеро соединяются с рекой Камой около ее устья с левой стороны. Чертык, по предположению некоторых, есть старое русло реки Камы, в которой вода, во время своего течения, напирает на правый берег – и поэтому отодвигается от левого берега. Подробнее об этом см. «Поволжье в XV и XVI веках» 9-15 сс.

[245] Писц. кн. Каз. у. за № 153, под № 546 (1619 г.) л. 1378. Дети боярские, которым даны были эти озера, братья Петр и Федор Неклюдовы.

[246] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. грам. за № 6463 (1624 г.) Костомский остров на Волге против пригорода Белого Яра.

[247]Писц. кн. Каз. у. за № 642 лл. 46-47.

[248] Писц. кн. Каз. у. за № 642 л. 54. Эта выдержка приведена сверх того в статье Невоструева «О городищах», помещенной в трудах 1-го съезда т. 2. 550 стр. Автор отсюда выводит, что Симбирское городище было не на правой стороне Волги, как говорит Олеарий, а на левой.

[249]«Поволжье в XV и XVI веках» сс. 247-248 примечание 1-ое.

[250] Ар. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. № 6553, л. 20.

[251] Там же № 6429 гр. 1647 г.

[252] Там же грам. 1639 г.

[253] Там же, крестьянских дворов было 3, а бобыльских 6; монастырской и крестьянской пашни 10 десятин, да на 12 десятин перелогу и зарослей «а сенных покосов в тех межах и урочищах не островах около болот промеж осокорнику на лугах на 3000 коп.»

[254] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. грам. за № 6469

[255] Там же III-е отд. Казань. Переп. кн. 7, № 152, л. 209.

[256] Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 1127 л. 677.

[257] Пространство это, кроме вышеуказанного, обозначено таким образом: «с верхней стороны пришла Шильня речка, а с нижней стороны подошла Бекляня речка, промеж тех речек с устья и до вершины» Там же.

[258] Писц. кн. за № 643 лл. 247, 251. (опись дер. Больших и Малых Атар в 1567 г.) Писцов. кн. за № 153 лл. 1406, 1408, 1431 – 1436; (опись тех же деревень, села Анатошь и Воскресного в 1600 г.)

[259] Так, две деревни Атары, - бывшие сперва поместными и находившиеся, оодна на Долгом озере, а другая на Глухом, - земля в них означена «земля средняя». Кроме того дворцовая деревня Карташевка, тянувшая к дворцовому селу Сабуголь, по описи 1621 года земля в ней «средняя». Сравни писц. Кн. за № 613, лл. 247, 251 и Писц. Кн. за № 153 лл. 1509Ю 1512, 1515, 1517.

[260] Писц. кн. за № 153 л. 1561.

[261] В царской грамоте 1620 г. в Сибирь говорится: «А будет у старых у пашенных крестьян земли старая роспашь выпахалась, и на тех пашнях старых хлеба не родится». «Соб. Гос. Гр. и Дог. т. III, № 54

[262] А. А. Э. т. III № 293.

[263] Речка Чална впадает в р. Каму с левой стороны, несколько ниже рр. Ика и Мензелы.

[264] Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 1126 лл. 675 – 676.

[265] Опись кажется произведена около 1647 года; по крайней мере она заключается в книге за № 6408, где помещены описи 1646 и 1647 годов и следует непосредственно за описью Самарского уезда, которая произведена была в 1646 году.

[266] Обо всех этих деревнях говорится так: «того же Чалнинского починка деревня» (такая то). О восьмой же сказано: «Чалнинского же уезда деревни Круглой- 3 двора»

[267] О нем сказано так: «Чалнинского же починка на реке на Шилне нового починка монастыря Пречистые Богородицы Казанские». Там же л. 209

[268] Деревца Бережиая—около 100 двор. крестьян. и бобыл.

[269] Орловка и Миронова: в 1-ой 27, а во 2-й 25 дв. крест, и боб.

[270] Там, же л.л. 179, 193, 198, 201, 205, 206, 209.

[271] В самом начале описи: «В государеве, Цареве… в Чалнинском починке, на реке на Каме на устье речки Чалны», а затем говорится все о деятельности лишь Чалнинского починка, так что, если бы не обмолвка вначале, выходило бы, будто починок основывает деревни. Там же л. 162.

[272]Этот служилый человек был уфимец Семен Карево.

[273] Писц. кн. За № 1127 л. 675.

[274] «Поволжье в и XVI вв.» сс..272-303, 322. а. и. т. III, № 154.

[275] к 1649 году в одной ногайской орде, кочевавшей подле Астрахани, оказалось по смете мужского полу, которые могут на коня сесть четыре тысячи, а жен, детей, ребят и девок пятнадцать тысяч А. И. т. IV, № 32.

[276] Путешествие Палласа, т. 1, 456 с.

[277] «Историческое обозрение Ойратов или калмыков» 1-я книга, стр. 2-28 с примечаниями.

[278] Там же 31—32 сс.

[279] Река Орь—приток Урала в верхнем течении его.

[280] Доказательством того, что Калмыки поволжские до своего появления здесь кочевали на р. Ори, служат их песни, в которых еще во второй половине XVIII столетия упоминается эта река. См. об этом в Оренб. Топографии Рычкова ч. 1, 125 с.

[281] По Иакинфу это был Хоурлук, а по Рычкову—Лоузанг.

[282] Доп. А. Ис. т. II, № № 62 и 63

[283] Оренб. Топогр. Рычкова ч. I, 123 с.

[284] Иные утверждают, будто «в нынешнем Спасском уезде еще, со времен Бориса Годунова, т. е., в первые годы XVII столетия появляются городки и острожки: например, Полянский, Ахтачинский и другие». (списки насел. Мест Рос. Имп. Казан. Губ., обработанная А. Артемьевым стр. 47). Другие в этом направлении идут еще далее, говоря, что в начале XVII века земли, на которых стоял Полянский острожек «пожалованы были первому российскому патриарху Иову и на них основана патриаршая деревня Полянка, заселенная выведенными из разных сел патриаршими крестьянами». (памятная книга Каз. Губ. 1866-67 гг. «Замечательные селения по волге в пределах Казанской губернии» стр. 9). Как первое, так и второе мнение не подкреплено каким либо указанием, поэтому мы не можем считать их обязательными для себя. Мы склонны к предположению, что первые острожки на левой стороне реки Камы появляются не ранее царствования Михаила Федоровича.

[285] Кочевали они по рекам Еруслану и Торгулу.

[286] Журн. Мин. Внутр. Дел 1860 г. № 2. «историч. Замет. О Самарск. Крае» Леопольдова 73 с. Автор говорит, что при составлении своей статьи пользовался, кроме преданий, также и местными официальными документами.

[287] 387 монастырских лошадей и 56 меринов и кобыл крестьянских.

[288] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. № 6429 грам. 1644 года, Марта месяца.

[289] Дворц. разряды т. II, 713 с. А. И. т. III, № 240.

[290] Острожки эти стояла на притоках р. Камы с левой стороны: на рр. Ахта, Шешме и Мензеле; последняя —приток р. Ика, впадающей в Каму.

[291]Ак. ист. Юрид. Ст. Мельникова грам. 64.

[292] Починок, состоявший из двух дворов, из которых в одном живет «Богдашко Гонгильдеев».

[293] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Казан. у. № 6553 л. 59. Писцов, кн. за № 1127 л. 143.

[294] А. И. IV т. № 32. «историч. Обозр. Ойратов» Иоакинфа 46 с.

[295] А. И. т. IV № 32. (1649 г.)

[296] О городке сказано, что он «рублен в Тарасы, намощен, покрыт драницами; мерою городок в длину 100 сажень, а поперек 60 сажень»; Тарасами назывались бревенчатые ящики, установленные на земле и набитые внутри плотно утрамбованной землею; из них составлялся вал.

[297] Надолбами называлось деревянное укрепление, состоящее из дубовых стояков, вбитых в землю сплошною стеною. Арх. Ист. Юридич. Сведений Н. Калачева с. 67

[298] От этих образов ворота назывались - одни Спасскими, а другие Архангельскими.

[299] Писц. Кн. За № 1127 лл. 767-768.

[300] Там же лл. 681-684. на прозвища, как в настоящем, так и в других подобных случаях нельзя не обращать внимания, потому что не всегда к имени и очеству служилого человека прибавляется прозвище: так, например, в данном случае попадаются иногда наименования подобного рода: двор Сенька Герасимов; Матюшка Куприянов, между тем как у других: дв. Сергушки Куприянова Устюженина, или дв. Ермолки Яковлева Муромца, Мироновец он же и другие в таком же роде.

[301] Как пятидесятники, так и десятники выбирались и назначались на год, ибо в 1652 году мы в новой описи находим новых пятидесятников и некоторых новых десятников. Один из пятидесятников стал десятником, а некоторые рядовые стали десятниками и пятидесятниками. там же лл. 681-682, и л. 774.

[302] Там же л. 676

[303] Небольшие пушечки

[304] Там же лл. 684, 768-769.

[305] По 20 четвертей на человека в каждом поле

[306] По 100 копен или по 5 десятин сенокосу на человека

[307] Там же лл. 684-686, 695.

[308] Обе деревни и починок принадлежат Богородицкому монастырю.

[309] Деревня Маркова, на реке Каме и на озерах, в которой 13 дворов крестьянских

[310] Починок Савин на реке Каме, на берегу к реке Пещанке, 3 двора крестьянских.

[311] Починок Круглова на устье реки Сусарки, в нем тяглых крестьян 4 двора, людей в них 9 человек; да льготных 11 дворов, людей в них 11 человек. Подобное же явление встречаем в другом починке Шишкина.

[312] Там же лл. 728-735, 756-758.

[313] «и всего села Мысу и с мироновскими (т. е. переселенцами из деревни Мироновой) тяглых крестьян 123 двора, людей в них 219 человек, тягла на них 5 вытей с четвертью (выть здесь равнялась 56 четвертям в поле, а в дву потомуж, и обложена была 4 рублями денег и 12 четвертями ржи, овса тож); да двор льготного крестьянина, да бобыльских 16 дворов, людей в них и захребетников 30 человек; оброку платят в год 2 рубля 20 алтын, 10 денег. Да для откупных и торговых промыслов живут два двора людей, и всего 143 двора, а людей в них 255 человек 4 тягла. На них 6 вытей без чети и без пол, пол, пол четверти выти. Пашни паханной (за крестьянами в селе с деревнями) и на новоприбылых и льготников, которые впредь прибудут 2627 четвертей в поле, а в дву потомуж»; сенных покосов на 720 десятинах 14, 400 копен, а с деревнями и починками дальними и близкими 32,150 коп. там же лл. 675, 707-710, в них 219 человек, тягла на них 5 вытей с четвертью(23 двора, людей их 9 человек; да льготных 11 дворов.

[314] Остальные выти села Мыс-Чалны были: Вяцкая выть, быть может, от Вяцкого взвозу, затем следуют: Кожевникова выть, Кузнецова выть и Воинова выть; в каждой выти описано более 20 крестьянских дворов. Там же лл. 697-703.

[315] Там же л. 706.

[316] Прежде она прозывалась «Бережная» просто.

[317] Всего в Набережной слободе 112 дворов, так что населения прибыло около 11 дворов, но при этом в ней 10 дворов означено пустых, из них 9 отданы в 1650 и 1651 годах разным лицам «во крестьянство» (главным образом Даниле и Петру Строгоновым). Кроме прозвища «рыболов», в форме, например такой: «во дворе Афонька Васильев Шульгин с сыном с Гришкою Рыболовом», встречаются люди с прозвищами «пермяк» (2 двора) и «вятчанин». В слободе находится церковь с 3 дворами для притча, пахотной земли 371 четв. и 750 коп.; пахота и сенокос являются незначительными при сравнении их с другими поселениями здесь же, в которых гораздо меньше дворов крестьянских, чем в Набережной слободе.

[318] Так, например, деревня Средняя Шильна на реке Шильне, в которой тяглых дворов около 20, а льготных гораздо больше. Затем починок Круглов, починок Ключ и др.

[319] Там же лл. 738-742.

[320] Эти служилые люди были- Степан Змеев и Григорий Львов.

[321] Акт. Ист. Юрид. Собр. Ст. Мельниковым грам. 23

[322] Арх. Мин. Юст. Писц. Кн. За № 1127 лл. 553-554

[323] Там же л. 588. Акт. Ист. Юрид. Собр. Ст. Мельниковым грам. 23

[324] Акт. Ист. Юрид. Собр. Ст. Мельниковым грам. 23

[325] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. У. грам. За № 6464. 3-е отд. Писц. Кн. За № 1127 л. 554

[326] По измерению служилого человека Никиты Гладкова, которому, после окончания черты, поручено было осмотреть ее от Белого Яра до Новошешминска, Белоярский город имел 142 сажени в длину и 140 сажень поперек.

[327] Мосты, по которым сходили сражавшиеся из укрепления.

[328] От этих икон ворота и прозывались Спасскими, казанскими и пр.

[329] Волошка Бушуйка была небольшая речка, впадавшая в волгу с южной стороны города Белого Яра. Эта речка еще означена на подробной карте 1800 года; на нынешних картах генерального штаба ее нет.

[330] Вышки на башнях, вероятно, были устроены для часовых, наблюдавших за появлением на горизонте неприятеля. Вот для примера описание одной из башен (все башни на черте построены по одному плану и разница лишь а величине частей, причем проезжие иногда сделаны несколько больше, а иногда меньше глухих): «Башня от Волошки Бушуйки четырехугольные, с проезжими воротами: стены по 4 сажени; вышиной до обламов 5 сажень с половиною, обламов до шатра сажень, шатра до вышки 4 сажени с получетвертью; а в тех воротных башнях затворы брусяны и сосновы». Это описание сделано до осмотра Гладкова, а вот описание той же башни «по досмотру» последнего: «на Бушуйских презжих воротах образ Спаса Вседержителя. Башня четырехугольная, в вышину от земли до обламов 5 сажень, обламов сажень, с обламов до вышки 4 сажени, вышка 2 сажени, с вышки в степь видеть на 9 верст. С вышек других башень, обращенных в другие стороны, наблюдаемое расстояние было другое. Так, например, с угловой башни, обращенной к Волге реке «с вышки в стене видеть за Волгу реку на 10 верст, а подле валу видеть степную сторону на 2 версты». Там же лл. 555, 592.

[331] Так, в городе упоминается по досмотру Гладкова: приказная судная изба, государев двор, где приказные люди, баня; у волжских проезжих ворот государев выходной погреб, изба тюремная, колодец- сруб дубовый; стрелецких дворов в городе было 5. там же лл. 594-595.

[332] «Ружья на Белом Яру 3 пищали медные встанках на колесах, пищаль фунтовая, к ней 30 ядер, 2 пищали четырехфунтовые, к ним 50 ядер; 9 пуд 20 гривенок зелья пушечного; 3 пищали полковые к ним 89 ядер пушечных; 3 пуда зелья ручного, свинцу тож, 405 самопалов». Там же л. 593 с оборот.

[333] Там же л. 554-556.

[334] Там же л. 537.

[335] Так, например, «Ивашка Савельев сын Санюков, а у него сын Степка, в службу годиться, Федька Леонтьев – недоросль. Десятник Ивашка Мартьянов сын Беляев, а у него брат Митька Уев, за с ним в службе захребетники- Ивашка да Алешка Иванова дети, живут себе двором розно. Артюшка Яковлев сын Кадышев, а у него 3 сына - сын Федька в службу годитсь, Левка да Гришка- недоросли, да с ним в службе два брата Николка и Ивашка в службу годятся». Там же лл. 538, 540, 546. вероятно, и на Закамской черте, как прежде на Симбирской, несколько человек составляли вместе одну службу, или же при недостатке наличных членов семьи- полслужбы.

[336] Там же лл. 544, 547, 549.

[337] Там же лл. 551-553, 556, 557. переп. Кн. № 6475, кн. 41, лл. 1-2.

[338] Там же лл 556, 595, 601.

[339] Там же л. 557.

[340] Об этих укреплениях при осмотре Закамской черты Гладковым в 1658 году сказано следующее: «а Тарасы (найденные им в вышину от земли на полторы сажени, обламы на пол сажени) и выводные городки и башни (выводные) насыпаны землею, а выводные городки в длину и поперек по 10 сажень». Там же л. 602.

[341] Там же лл. 559, 602-603.

[342] В актах об этом говориться так: «над речкою Ерыклою на ували, под горою поставлен острог»; в осмотре Гладкова: «Ериклинский городок построен на утор». Там же лл. 560, 603.

[343] «С Казанскую сторону».

[344] «С Нагайскую сторону».

[345] Вот для примера описание Казанской проезжей башни по досмотру Гладкова: «В Ерыклинском городе Казанские проезжие ворота, на них образ Спаса Вседержителя. Башня четырехугольная в вышину и с земли до обламов 5 сажень без аршина, обламов сажень, с обламов до вышки пол четверти сажени, вышка 2 сажени (в другой описи говориться, что «вышка, рубленная четырехугольная»), на вышке государев вестовой колокол; с вышке в степь видеть на 5 верст; в башне пищаль железная затинная» на Ногайской проезжей башне, такой же величины и с таким же горизонтом, находился «образ Гурья и Варнософья, Казанских чудотворцев», и на этой же башне стояли 2 пищали железных затинных, там же лл. 604-605.

[346] к этому вооружению припасено было: «конопати 9 гривенок, 870 пулек, 4 шомпола железных, 6 пуд 28 гривенок зелья ручного, 4 пуда 35 гривенок зелья пушечного; свинцу- свичья почата». Там же лл. 561, 605.

[347] Там же л. 562, 604 «мирского церковного строения запрестольный образ Богородици; книга: Евангелие, напрестольный часовник».

[348] Там же лл. 783—765.

[349] Там же л. 765.

[350] За год перед этим упоминался лишь «Власка Давыдов Портной», теперь же, кроме него, два новых.

[351] Там же лл. 774-783.

[352] Там же 791, 793-805, 822-830.

[353] Деревня Верхняя Шильна.

[354] Там же лл. 870-874.

[355] Так, например, в деревне Шишкин починок, в которой за год пред сим находилось 6 дворов крестьянских и 2 двора льготных, в описываемое время 4 дв. крест. жилых и 4 двора пустых. В деревне Нижней Шильне- 2 двора крестьянских жилых и 7 дворов пустых; из последних о 2 крестьянах сказано, что они в 1652 году бежали с женами и детьми в Казанский уезд в село Елабугу. Там же лл. 837, 858-860.

[356] В этой деревне находилось теперь около 60 крестьянских дворов. Там же лл. 813, 847—858.

[357] Пятидесятникам дано было по 40 четвертей земли, десятникам по 30 четвертей, рядовым по 20 человеку в каждом из трех полей. На «сенные покосы по десять десятин, а на десятине ставится по 15 копен- итого будет по 150 копен человеку». Там же лл. 609-610.

[358] Пешим стрельцам также отведена была пахота и угодья на 150, человек в следующей пропорции: пятидесятникам по 10 четвертей, десятникам по 9, рядовым по 8 в каждом поле; сенных покосов отаедено было каждому пешему стрельцу по 4 десятины. В 1658 году в донесении Гладкова сказано: «а пеших стрельцов в Ерыклинском в приборе никого нет». Там же лл. 610-611.

[359] Там же лл. 562-564, 612. выводные городки и засеки устроены были по-видимому по одному плану и поэтому о них говориться обыкновенно в одинаковых выражениях.

[360] В описании впрочем сказано, что Тиинский острог «поставлен над рекою Тией на увале».

[361] Так, по измерению Гладкова, Ерыклинский острог имеет 52 сажени в длину и 42 поперек, - Тиинский же 49 в длину и 53 поперек; в другом же измерении они имели 60 сажень в длину и 55 поперек. В Тиинском остроге находилось тоже 6 башен, из которых 4 наугольные глухие, без вышек, и 2 проезжие, несколько больше предыдущих, с вышками; одна проезжая с северной стороны, а другая с южной; затем лавы для боя и проч. Там же лл. 564-565, 612-613.

[362] «ружья в Тиинском остроге: пищаль медная, другая железная, к 60 ядер; 2 пуда зелья пушечного, 4 пуда зелья ручного, свинцу тож». Во время посещения Гладкова одна из этих пищалей находилась на Ногайской проезжей башне; в его донесении сказано: «в башне (описывается Ногайская башня) наряду: пищаль железная в длину мерою в полтора аршина, другая пищаль железная ж затинная». В остроге же находился «государев вестовой колокол, весу опричь языка 50 пуд с полупудом». Там же лл. 666, 613.

[363] Арх. Мин. Юст. Вотч отд. № 6740. кн. 1-ая, № дела 10; Писц. Книга каз. У. № 153, лл. 1168-1173. ист. Рос. С. Соловьева т. IX, 118, 386 сс.

[364] Арх. Мин. Юст. Казань, раздаточная и отказная книги разных годов XVII ст. № 6452, кн. 13, № дела 73, л. 1; Ак. Ист. И Юрид. Собр. Мельниковым грам. 34.

[365] Там же Писц. кн. за № 1127, лл. 566, 620—623. Поручик смоленских иноземцев белого знамени назывался Лавринко Бутов, а знаменщик Гришка Беляев; другие Кособуцкий, Арминский, Мутурути» и друг.

[366] Река Малый Черемшан—значительный приток» Большого Черемшана, впадающий в нее с правой стороны.

[367] Поляны между лесом нередко именуются в описях «переполянами».

[368] Вместо двух саженей вышины тарасный вал устроен был лишь в полторы сажени. Там же л. 568.

[369] Там же лл. 567—570; 624—625.

[370] Величина острога, по описанию за подписью дьяка Мины Грязева, следующая: вдоль города от ворот до ворот 58 сажень с половиною, поперек города 60 сажень». Там же л. 571.

[371] Там же лл. 529-537.

[372] Акты ист. И Юрид. Ст. Мельникова грам. 34.

Арх. Мин. Юст. 3-е отделение Казань, раздаточная и отказная книги разных годов XVII ст. № 6452, кн. 13, № дела 1.

[373] В описи течения речки определено таким образом: «река Кича течет из степи в русскую сторону». Писц. Кн. За № 1127 лл. 577-573.

[374] «ружья в Кичуевском: пищаль полковая и к ней 50 ядер, полтора пуда зелья ручного, свинцу тож; пушечного зелья 3 пуда».

[375] Там же лл. 573-575.

[376] Ширина засеки в этом местебыла от 7 до 10 сажень.

[377] Ар. Мин. Юст. Перен. Кн. За № 6479, кн. 41, л. 168.

[378] Город чалны, как известно, равнялся в одном направлении 100 саженям, а в другом 60 сажень; город Заинск имел 58 сажень длины и 104 поперек.

[379] «Дорогильное знамя – из шелковой клетчатой ткани».

[380] Писц. кн. за № 1127 лл. 577-578.

[381] По крайней мере в описи они помещены отдельно: Чалнинские стрельцы жили в 81 дворе, а Смоленские иноземцы помещались в 51 дворе. Ар. М. Юст. III отд. № 6479 кн. 41 лл. 168-175.

[382] Там же Писц. кн. за № 1127 л. 578.

[383] Засеки были устроены по болоту в 10 и 15 сажень ширины.

[384] Пространство тарасного вала здесь равнялось одной версте 273 саженям.

[385] Там же л. 579.

[386] Река Ик приток реки Камы с левой стороны и крайний предел Закамской линии.

[387] Вследствие неясности для нас описания отдельных укреплений Новомензелинского острога, мы не берем на себя смелости делать предположение о его форме, отдельных частях и укреплениях, предоставляя это людям более компетентным в военной археологии.

[388] Здесь упоминаются «лавы круг острога для верхнего бою», две медные пищали в станке на колесах и десять затинных пищалей, для которых припасено пороху и ядер.

[389] Там же лл. 581-585; Переп. кн. за № 6479, кн. 41.

[390] Там же л. 625.

[391] Там же лл. 587 – 588.

[392] Воеводой в то время был окольничий Федор Васильевич Бутурлин.

[393] Там же л. 625.

[394] В половине XVII века в описи Семена Волынского (Писц. кн. за № 155 л. 121) «за Саввою Тимофеевым, сыном Аристова, в вотчин село Новое Никольское, Жукотино тож, на ключе, в паровом поле всего 150 десятин в поле, а в дву потому ж» (село находится теперь подле города Чистополя, на левой стороне р. Камы).

[395] Писц. кн. за № 1127 л. 568.

[396] Прямых известий о времени построения Билярска мы не имеем, но на основании некоторых данных можем прдположить его построение в упомянутом году. В первоначальном описании Закамской черты за подписью дьяка мины Грязева вовсе не упоминается о Билярском остроге, между тем говорится о вторжении Ногайцев в 1654 году и об исправлении черты в этом месте. Билярск не упомянут, вероятно, потому, что он не входил в первоначальный план или чертеж Закамской черты. Между тем есть известие (Собр. Акт. Ист. Юрид. Ст. Мельник., грам. 66), что в 1654 году казанцу Артемью Пелепелицыну «велено в Булярском устроить стрельцов 100 человек или больше»; в другом месте этой грамоты даже говорится, что стрельцы «в 1652 году, по указу великого Государя, переведены из Ахтачинского острога в Булярск», но в последнее вряд ли может быть принято; скорее можно едположить, что стрельцы в 1698 году (время грамоты) смешали повеление того времени описать и перевести стрельцов из Ахтачинска, но только не в Билярск, а в Ерыклинск (об этом смотри Писц. кн. за № 1127 л. 521). На деле мысль об этом последнем переводе была оставлена; в Ерыклинск переведены были, как уже было выше сказано, 150 Чалнинских крестьян. Из Ахтачинска же в 1653 году 50 стрельцов переведено было в Тиинск, а сто впоследствии в Билярск. Является несколько странным лишь то, что о Билярске вовсе не упоминает Гладков, которому поручено было осмотреть Закамскую черту от Белого Яра до Новошемнинска; но это может быть, обуславливается тем обстоятельством, что Гладкову было поручено осмотреть черту, сооруженную по первоначальному плану без позднейших дополнений, к которым мог относиться Билярск, явившийся лишь вследствие вторжения Ногайцев в 1654 году. Дорога через Билярск, намеченная на карте 1800 года, проходит приблизительно около 42 верст от впадения Малого Черемшана в Большой Черемшан (где означена «старая вотчинная дорога»). Кроме грамоты в Собр. Мельникова, Билярск с населением описан в Переп. кн. за № 6479, кн. 41. л. 154. (Арх. Мин. Юст. Вотч. отд.). Опись эта составлена в 1656 году, ибо на 164 л. при описи города Белого Яра встречается такое указание: «двор пусть Ивашка Лаптев, а Ивашко сбежал в нынешнем в 164 году». Начинается опись Билярска в этой рукоп. Следующим образом: «Город Билярской, на речке на Билярке, поставлен на старом городище» и т.д. В этой описи нет известий о величине городка, его форме, укреплениях или зданиях внутри его.

[397] Арх. Мин. Юст. III отд. Писц. кн. за № 1127 лл. 521-528 Переп. кн. за № 6479 лл. 154, 155.

[398] Акт. собр. Ст. Мельниковых гр. 66.

[399] Арх. М. Юс. III отд. Писц. кн. за № 1127 л. 626 и Акты Соб. Мельник. гр. 66.

[400] Выть, как было сказано, равнялась в это время 15 десятинам, разделенным на три поля.

[401] Арх. Мин. Юст. III отд. Писц. кн. Каз у. за № 643 лл. 239, 240, 402; Писц. кн. Свияж. у. за № 848, л. 129.

[402] Там же № 848 лл. 243 и 245; № 643, л. 417.

[403] Так, например в вотчине Казанского Преображ. мон., в дерев. Борисове, состоявшей из трех дворов, только в одном живет один крестьянин, а в остальных по несколько; тоже и в починке Полянка. Это впрочем заметно не только в отдельных поселениях монастыря, но и в общем итоге, в котором значится, что в 44 дворах живет 55 взрослых людей. Писц. кн. за № 643, лл. 414-416.

[404] Писц. кн. за № 848 л. 243; 1-ое отд. Арх. Мин. Юст. тетр. За № 6431, лл. 7, 20, 23, 26 (рубль равнялся 33 алтынам 2 деньгам).

[405] Кажется, уже в конце XVI столетия, как и в двадцатых годах XVII столетия, в дворцовых вотчинах выть равнялась 18 четям в каждом из трех полей, или же 27 десятинам.

[406] Относительно впрочем веников и Лубов постоянно повторяется оговорка, что крестьяне «за половину веников и за половину Лубов емлют из государевой казны деньги».

[407] Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 153, лл. 1395, 1408, 1419-1420, 1446, 1518.

[408] Там же лл. 1473, 1477, 1482.

[409] Там же л. 1561.

[410] Там же лл. 1408-1409.

[411] Величина выти в монастырских вотчинах в это время была прежняя, т. е., 10 четв. в каждом поле.

[412] Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. Тетр. за № 6553 лл. 10, 13 и 22.

[413] Там же лл. 6, 7 и 22.

[414] Временник № 2, смесь стр. 18.

[415] Следует заметить при этом, что в коренной России выть часто бывала менее 10 четв. в поле. См. об этом Горчакова «О земельн. владен. всерос. митр.» 211 с. «Большой Боярин» И. Забелина 23-24 сс.

[416] Выть равнялась 56 четв. в каждом из трех полей.

[417] Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 1126, л. 675.

[418] Там же Писц. кн. за № 153, лл. 1505-1508.

[419] Там же л. 1514. (село Воскресенское).

[420] Там же л. 4447 1-го отд. Арх. Мин. Юст. Каз. у. Тетр. за № 6556, л. 3.

[421] Там же Писц. кн. за № 153, 1044-1047, 1447-1452 лл.

[422] Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 1127 лл. 5, 121-123.

[423] Так, например, в Рыбной слободе в начале XVII века встречаются: «Двор вдова Марка Володимерская жена, оброку платить за полторы рыбы 25 алтынь. Дв. Огафья Ивановна, оброку платить за полторы рыбы 25 алтынь». В Борисоглебской слободе в половине XVII века также попадаются вдовы, вносящие оброк, так, между прочим: «Дв. Овдотьица, Васькина жена, Остафьева сына, прозвище Ивашки Токаря, у нея сын 11 лет, а муж ея Васька сбежал в 1646 году; оброку 13 алтынь 2 деньги». Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. тетр. за № 6553, л. 40; Писц. кн. за № 153, лл. 1450-1451.

[424] Так, например, в Рыбной слободе, после описания отдельных дворов с разным оброком, говорится: «в той же слободе дворы оброчные, а оброку платят с дворов своих ровно», затем идет опись каждого двора отдельно, а в заключении: «государева оброку платят в государеву казну Митрофан Леонтьев с товарищи с 30-ти дворов 11 руб. с четью, по 12 алтынь по 3 деньги с двора». Там же Писц. кн. за № 153, л. 1451.

[425] Там же л. 1452, 1-ое отд. Каз. у. тетр. за № 6553, лл. 25, 28, 36.

[426] Так, в начале XVII ст. (1600 г.) в Казанск. уезде в дворцовой деревне Ивертове: «в той же деревне велено жить в бобылех новоприхожему Еремке, а льготы ему дано для дворовые ставки на 2 года». В 1619 году, в дворцовом селе Задние Атары: «в той же деревне велено жить на льготе в бобылех новоприхожим (2 полов), а льгота им дана для дворовые ставки». В дворц. селе Рождественское, что на Укрече, в 1717 г., означено 14 бобылей на льготе: «а льготы тем бобылям дано на 3 годы, а дворов у них своих нет, хотят стаит» Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 153, лл. 1089, 1509, 1517.

[427] Так, в Казанском уезде, в дворцовом селе Анатоше в начале XVII столетия крестьянин платил оброк, и о нем говорится следующее: «оброк с него сложен, а впредь ему быть на пашне на полувыти»; в это же время в дворцовом селе Сабуголь «велено быть на пашне на четь выти тогож села бобылю Ивану Гаврилову, а льготы ему дано на год». Там же лл. 1422, 1431.

[428] Впрочем иногда государевы житницы были в деревнях; так, например, в Казан. у. в деревне Шумкове находились 2 государевы житницы. Там же лл. 1431, 1422.

[429] В других случаях подобное указание на непользование землей крестьянином выражено не так прямо, но его следует предполагать. Так, в деревне Каз. уезда Кузьмине крестьянин Илейко Осипов показал: «живет на полчетверти выти, погорел, скотины у него некоторой нет»; того же уезда в дворцовой деревне Шумкове у одного крестьянина «скотины у него некоторой нет»; в той же деревне: «Двор Лукерьицы Андреевной, живет на четверти выти, скотины у ней некоторой нет». При отсутствии скотины у хозяина, очевидно, и пахать нечем ему было. Там же лл. 1026, 1033, 1034, 1082, 1088.

[430] Так, например, в дворцовом селе Рожественном, что на Укрече, среди крестьян несколько дворов отмечены так: «Карп Осипов, на четверти выти, да за ним же на льготе на пять годов осьмой жеребей выти»; несколько других крестьян также описаны. Там же л. 1087.

[431] Там же л. 1431 и др.

[432] В дворцовом селе Чалны в полов. XVII в. означены 3 двора нищих, между которыми попадаются такие прозвища: «во дворе нищей Ивашко Степано слепой у него сын Федька 10 лет; во дв. нищей Трошка Лазарев Устюженин, женат, детей нет». Сверх того в селе были еще 6 келей, принадлежавших старицам; об одной из них говорится: «келья старицы Уляньи, а в ней живет нищий Паршутка Дементьев слепой, женат, детей нет». Писц. кн. за № 1127, лл. 812-813.

[433] В дворцовом селе Воскресенском (оп. 1619 г.) после бобыльских дворов: «В том же селе Воскресенском крестьяне; двор Семенка Копоренин, да два.: Мишка Копоренин, живут на полвыти… и села Воскресенского поп Петр да крестьяне – староста Олешка Васильев с товарищи сказали, что те крестьяне живут в селе лет с 30-ть, государевы десятинные пашни не пашут и изделий никаких с ними не делают, не ведают почему. И крестьяне Семенка да Мишка Копоренины про то допрашиваны, а в расспросе сказали: блаженные де памяти при государе царе Федоре Иоанновиче они сосланы из Копорья за опалу, в Казань, а в Казани велено их устроить пашней, а государевы десятинные пашни пахать и изделий никаких делать им не велено». Писц. кн. Каз. у. за № 153 лл. 1513-1514.

[434] Это не была одна или две мельницы на землях Троицкого монастыря в Свияжском уезде, а гораздо больше. Так, в деревне Агишево, в которой находилось 20 дворов крестьянских «под деревней были 3 меленки колотовки»; в починке Корноухове на ручью 3 меленки колотовки; в деревне Уланкове, с 6 дворами, меленка колотовка, и прибавлено: «а держать крестьяне про себя». Арх. Мин. Юст. 1-ое отд. Каз. у. тетр. за № 6431 лл. 23, 24.

[435] Там же № 6553 лл. 7, 47, 48.

[436] Там же лл. 91-94.

[437] Там же лл. 16, 25, 28, 82; Памят. Кн. Каз. губ. 1866-1867 «Замеч. сел. по Волге в пред. Каз. губ.» стр. 9-10.

[438] Там же л. 59. Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 6468 л. 789. Село это – Нижний Услон, на берегу Волги, в котором находилось 105 дворов крестьянских и 24 дв. бобыльских (бобыли считаются вместе с деревней Студенец, которая тянет к селу). Двор описан так: «Двор попа Мины Васильева, у него сын Васька, да у него ж ученик Федька Алексеев, да у него ж работник Федька Якимов».

[439] Арх. Мин. Юст. Писц. кн. Каз. у. за № 642, л. 105.

[440] Там же Писц. кн. за № 1127 лл. 795, 805, 822-832, 865, 877-878.

[441] Там же Писц. кн. за № 6468 л. 1082 и др. При описании в Цывильском уезде небольшой деревни Рындиной, бывшей в поместье за Данилой Рындиным, в заключение сказано следующее: «У него Данила в деревне Рындине живет за бедность Цывиленин сын боярский Иван Микифоров, сын Марков». Там же л. 568.

[442] Нам хорошо известны злоупотребления, бывшие при переписях вызывавшие со стороны правительства распоряжение «смотрить и беречи накрепко, чтоб в той переписке никто не воровал: крестьян и бобылей не таили, и из многих дворов в один двор не переводили, и чужих бы крестьян и бобылей ничьих за собой не писали» (из наказа писцам в 1646 году. Писц. кн. за № 6468 л. 321-322); но мы полагаем, что чатсные злоупотребления, бывшие при описях, не уничтожают общего значения явления, которое сохраняет в общем свою силу в настоящем случае, как и при описании пахотных и сенокосных земель. Для примера представляем население города Свияжска в 1646 году по описи Андрея Андреевича Племянникова и подъячего Ивана Фадеева: в это время находилось на посаде «165 дворов, а людей в них тож, да у них детей и братьи и племянников 379 чел., да у них же сосед и подсоседников 14 чел., у которых детей и братьи 8 чел.; да у посадских людей живут в соседстве посадские же люди 9 чел., у них детей и братьи 12 чел. Да посадские бобыли живут в соседстве у посадских же людей 14 чел., у них детей и братьи 6 чел.; да посадские люди и бобыли живут на дворничестве и в соседях у всяких чинов людей – 8 чел. посадских людей, у них детей и братьи 15 чел.: бобылей 13 чел. у них детей и братьи 9 чел.» Тоже большей частью в общем встречаемся и в других городах. Как пример села в это же время, представляем село в Свияжском уезде, принадлежавшее Троицкому монастырю: «Новое Село» в нем крестьянских дворов 69; у них детей и братьев и племянников 161 чел.; бобыльских дворов 28, у которых детей, братьев и племянников 27 чел.; да в том же селе захребетников 7 чел., у которых детей 3 чел.». Тоже в общем в других селах и в деревнях. Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 6468 лл. 638-644; 737-828, 834-875. В заключение, быть может, не лишним будет упомянуть о следующих явлениях, с которыми в описываемое время нам пришлось встретиться: в Кузьмодемьянске в 1629 году среди бобыльских дворов один так описан: «во дворе вдова попадья Левонтьевская жена с детьми с Гришкой, да с сыном Ивашком; в том же дворе бобыль Ивашко Остафьев двором владеют вопче». В Борисоглебской слободе Покровского монастыря под Казанью в половине XVII стол., один из оброчных дворов описан таким образом: «двор Игнашко Иванов сын Вороженин, у него сын Куземка 5 лет, у него ж 2 брата - Микифорко да Федька Ивановы дети, - живут в розделе на одном дворе и в одной избе», оброк платили 20 алтын. Там же Писц. кн. за № 847 л. 37; 1-ое отд. Каз. у. тетр. за № 6553 л. 32.

[443] «За Иваном Семеновым сыном, да Микифором Еуфимьевым сыном Колодничими в поместье и на оброке острожек Кильнинский, на речке на Кильне, что был поставлен для приходу воинских людей, да к тому ж острожку пашни дикого поля добрые земли 100 четвертей в поле, а в дву потомуж, сына 600 коп.; а оброку им с того острожку и с земли и с сенных покосов платить в государеву казну по 16 алтын по 4 деньги на год». Арх. Мин. Юст. Писц. кн. за № 1127, л. 1085.

[444] Там же л. 1086.

[445] Так, здесь мы находим испомещенными Илью Соловцова и Ивана Елагина, которые владеют жеребьями в селе Бурнашеве; затем встречаем Якова Лукошкова, который в это же время владел поместьем в Жилецкой слободе, и др. Там же лл. 875-879 и 1082-1086.

[446] «За разными помещики дикого поля меж речки Кильны и меж речки Кертели: «за Тетюшенином» (таким то), - «затем за Казанцем», снова «за Тетюшенином». Там же Писц. кн. Сем. Волынского 1655 года за № 155 лл. 370-371; Писц. кн. за № 1127 лл. 389-393.

[447] Так, в поместьях на р. Бездне упоминаются дети Ивана Жукова, старожильца Тетюшского уезда, затем встречается фамилия Аристовых, служилых людей Казанского уезда. Там же л. 397.

[448] Там же Писц. кн. за № 155, л. 371. Писц. кн. за № 1127 л. 395.

[449] Река Цилны – приток Свияги, впадающий в нее с левой стороны, южнее притока Карлы.

[450] Здесь водворены были служилые татары Ахмамотко с товарищи. Там же. Казань, отказная старых лет кн. 2, № дела 15.

[451] Сухой Бирюч – приток Свияги с левой стороны, ниже Большого Бирюча.

[452] Там же; отказ. старых лет кн. 5, №№ дел 16, 37 и др. Уложение царя Алексея Михайловича, глава 16, ст. 40.

[453] Всех слобод в 1669 году здесь было пять: Кременская, Кривушинская, Шиловская, Тушинская и Ключищенская; а в 1675 году упоминается с юго-западной стороны об Арбугинской черте. Арх. Мин. Юст. Казань, отказ. старых лет с городами кн. 1-ая, № дела 14; кн. 4, № дела 101; 1-го отд. Каз. у. грам. За № 6464.

[454] Там же, отказ. старых лет с городами кн. 5, № дела 100.

[455] Речка Сельдя – приток реки Свияги с левой стороны, впадающий в нее против Симбирска.

[456] Речка Белый Урень – приток реки Суры; низовьями своими она отчасти протекала в пределах укрепленной черты.

[457] Арх. Мин. Юст. Отказн. стар. лет Казань, кн. 5, №№ дел 1 и 40. Выборным солдатам отводилось обыкновенно по 20 четв. в каждом поле на человека.

[458] «Материалы для истории возмущ. Стеньки Разина». Москва 1857 г. 38 стр.

[459] Так, например, в 1683 году с Дону вместе с Донским казаком Максимом Скалозубом с дозволения войскового атамана отправилось «для зипуна» на Калмыцкие улусы за Волгу до 2000 человек; впоследствии к нему пристали многие казаки из верховых городков, так что число всех их достигло 3000 «и в том числе были многие казацкие бурлаки и запорожские хохлачи и иные многие гулящие люди». Позднее, в 1693 году, по донесению Черноярского воеводы «в третьем часу дни прибежали безвестно с верху из степи воровские люди воинские, человек сот с пять и больше, и к городу приступали и били о самые надолбы, и с теми воровскими воинскими людьми бой был долгое время, и с пушек по них велел стрелять с башен; а бой у тех воинских людей был из луков и пищалей». Ак. Ист. т. 5, № 220; Дополн. к Ак. Ист. т. 8, № 99.

[460] В материалах, изданных А. Поповым в Москве, очень много места занимают донесения воевод о движениях на мятежников и сражениях с ними.

[461] Так, в имениях, пожалованных царем Алексеем Михайловичем вскоре после своего вступления на престол своему бывшему воспитателю Борису Ивановичу Морозову, тягости увеличены были в несколько раз. Морозову в Нижегородском уезде принадлежали некоторые богатые села на самой Волге и в стороне от нее; так, в его владениях находились: Лысково, Мурашкино, Покровское-Ногавицыно, Покровское-Вад, Бурцово, Сергач (ныне город), Кузьмин-Усад, Уварово и некоторые другие. В богатом Приволжском селе Лыскове крестьяне, бывши в числе дворцовых вотчин, платили всяких оброков по писцовым книгам со 126 вытей по 7 руб. 50 коп. с выти. Морозов увеличил число вытей в Лыскове на 6, а оброк назначен был в селе по 20 руб. с выти, а в приселках и в деревнях по 15 руб. (1646 г.). Вест. Евр. 1871 г. 1 ч. «Большой Боярин» И. Е. Забелица 10 и 28 стр.

[462] Там же стр. 19.

[463] Доп. А. И. т. 4, № 48.

[464] Там же.

[465] Историч. монограф. и исслед. Н. Костомарова т. 2, «Бунт Стеньки Разина», 235 с.

[466] Землевладелец, по этой статье, обязан был людей, которые пожелают «за ним житии в крестьянах или в бобылех», подробно расспрашивать, требовать у них отпускные и «приводити их того же году к записке» в Казань, Москву или другой подобный город. Улож. гл. 11, ст. 20.

[467] Арх. Мин. Юст., 3 отд. Столбцы. Город Казань. Царствование Алексея Михайловича № 22, 562. Донесения сыщика Ивана Бутурлина и подъячего Ивана Протопопова в 1662 г. из города Симбирска.

[468] Русск. Вест. 1867 год ч. 6, «Очерки Мордвы» П. Мельникова. Автор при составлении этих очерков пользовался между прочим материалами из монастырских и уездных архивов, на которые иногда ссылается.

[469] Матер. Эт. России Каз. губ. Полков. Ритиха 145-146. Инород. Каз. губ. Сбоева с. 16. Сбоев приводит в пример слова, сказанные на рынке приезжим Чувашенином попадье, обратившейся к нему со словами: «Побойся Бога», - он ей отвечал: «Бог не писарь, чтоб его бояться».

[470] Так, в Саранском уезде крестьянин князя Андрея Болховского, кажется, нечто вроде приказчика его, говорил сыщику: «а из двора во двор в иные жилые дворы переводил он Ивашка беглых крестьян по князь Андрееву приказу». Арх. Мин. Юст. Столбцы. Город Казань, № 22, 562.

[471] Так, на Закамской черте подле Белого Яра встречаем около десяти дворов ссыльных людей, преимущественно из Поволжских городов. Арх. Мин. Юст. 3 отд. кн. 41, лл. 1-5.

[472] Арх. Ист. Юрид. свед. Н. Калачева, книги второй половина первая. «Инсарь в еге уезде», ст. Н. Калачова. 73 с.

[473] Так, в городе Белом Яре в конце 50-х годов между стрельцами 2 раза попадается «двор стрелец, ссыльный человек». Арх. Мин. Юст. 3 отд. кн. 41, л. 1 с оборотом.

[474] В 1667 году на Волге, ниже Саратова, Разиным был разграблен большой караван. «А которые ссыльные люди посланы были в Астрахань, и тех людей те казаки расковали»; после этого к нему прибыло, «по его (Разина) подговору», 16 человек Ярыжных, т.е. (по Костомарову) рабочих. В том же году к нему «из Астраханских стрельцов пристало воровать три струга». В следующем году после сражения Разина с Яковым Безобразовым, высланным против него воеводою из Астрахани, оказалось пропавшим без вести и перешедшими к Стеньке 44 человека. В том же году, по донесению воеводы из Астрахани, к Разину пристали «с насадов и стругов гулящих и всяких работных людей своей охотой человек с 300». Матер. для истор. возмущ. Стеньки Разина. 22-29 сс.

[475] Ист. России С. Соловьева, т. 11, 361 с.

[476] Матер. для ист. возмущ. Стеньки Разина, 47.

[477] Год в то время на Руси считался с сентября месяца, а не с января.

[478] Матер. 48-50 сс.

[479] Черный Яр в то время был острог между Царицыным и Астраханью с жившими в нем служилыми людьми. Говорят, поводом к основанию его послужило ограбление в 1621 году около этого места каравана. Построен был острог в 1627 году воеводами Андреем Глуховым и Матвеем Львовым, присланными из Москвы. Главное назначение Черного Яра состояло в ограждении караванов от нападений на них со стороны казаков и кочевников. В актах Черный Яр упоминается нередко в 40-х и 50-х годах XVII столетия. Монографии Костомарова 2, 210 с. Город пос. Рос. имп. 1, 93 с. Доп. А. И. 3, № 126.

[480] Матер., отн. к бунту Разина. 5-7, 15, 123, 250-251 сс.

[481] Монографии Н. Костомарова 2, 313 с. Ист. Рос. С. Соловьева 11, 377 с.

[482] В то время Саратов находился не на левой стороне, как во время его построения («Поволжье в XV и XVI вв.» 320 с.), а на правой, и несколько ниже прежнего места. Время перенесения Саратова с левого берега на правый не может быть точно определено. Местное предание утверждает, что город Саратов «оставался на месте своего первоначального основания лишь 13 лет. Нахлынувшие ордынцы разорили его до основания в начале XVII столетия». Действительно, в одном акте, относящемся к началу царствования Михаила Федоровича, говорится стрелецким головам следующее: «и вы с Самары отпущены под Астрахань на спех, днем и ночью, и вы поехали от Самары до Саратовского городища ….заезжали есте на Саратовское городище и копали ямы и искали поклажев (кладов), а от городища заезжали к Саратову близко десять верст и прислали колокола; а мы вас послали под Астрахань на спех, а не ям копать и не поклажев искать и не для колоколов» («О Саратов. крае» Леопольдова, 32 стр. А. И. т. 3, № 273). Обладая таким ясным свидетельством наших актов, мы не можем не отвергнуть свидетельство Олеария, говорящего, что Саратов в его время находился на левой стороне Волги («Путеш.» Олеария 434 стр.) Эти же данные привели к подобному же результату и других исследователей до нас. См. Город. посел. Рос. им. 4, 406. Мнение г. Костомарова, высказанное об этом вопросе в Памятн. кн. Сарат. губ. 1858 г. в подобном же направлении, нам не удалось до сих пор прочесть, ибо этой памятн. кн. мы не могли отыскать в 1876 году в июле месяце даже в библиотеке Саратовского статист. комит., издавшего ее.

[483] Сборник кн. Хилкова. 1879 г. № 87.

[484] О скопище Разинском под Симбирском говорится следующее: «и вор Стенька Разин собрался с ворами Донскими казаками и с Астраханскими и с Царицынскими и Саратовскими и с Самарскими ворами, и с изменниками Симбирскими и по черте изо всех городов с ворами и разных городов с Татары и с Чувашею и с Черемисей и с Мордвой». Матер. 63 стр.

[485] Истор. Рос. С. Соловьева т. 11, 375 стр. «Монографии» Костомарова 2, 311 стр.

[486] Отведено было им «по 20 чет. человеку в поле, а в дву потомуж, да сенных покосов в трех полях по 86 коп. человеку… а отделена та земля им татарам из поля, что была земля деревни Сухова Корсунова Мордвы». Арх. Мин. Юст. 3 отд. Казань, отказ. старых лет, кн. 6, № дела 18.

[487] Матер. 148 с.

[488] В восстаниях иногда принимали деятельное участие священники и посадские люди; так, в Кузьмодемьянске «у воровских людей был старшиной Козьмодемьянский посадской человек Ивашко Шуст и Кузьмодемьянские соборные церкви поп Михайло Федоров, который с теми воровскими людьми воровал за одно и был против великого государя ратных людей на бою». Там же 69, 76 и др. стр.